|  |
 |
|
1. Для действительно прекрасного всегда существует вопрос, что радует сильнее – красота или невозможность ее запечатлеть. А может и вопроса никакого нет, а в этой явной невозможности, а значит и нехватке красоты,- подлинная гарантия счастья.
(Да и вообще, многие паразитируют на своей душе, как на ране, потому что справедливо полагают, - заживи она,- им не найдется внутри места.)
2. Известный произвол в выборе образа, как и сам образ,- равные культурные объекты, уже потому отрицающие положительную археологию слова, с лишним грунтом и шлаком, ради живой, пульсирующей, в меру дифференцированной ткани, кишок, волос, глаз.
(В частности, нельзя из точных слов сделать точный рассказ. Думаю,- или-или. Сам же талант, зачастую предполагает отсутствие сознательной манеры "быть собой", потому что весь погружен в становление, его целостность физиологическая, внешняя.)
3. Для эстетических идей возможна борьба и противостояние, равно как и для научных идей. Но, если взаимная шлифовка научных гипотез преследует истину,- то идеи искусства изначально чувственно отталкиваются от неё. А потому и результаты такой борьбы кардинально отличаются. Итогом борьбы эстетических идей служит их взаимное включение и фаза обобщенного развития, а не опровержение одной или нескольких сторон.(Вообще у культуры прекрасного есть своя инфраструктура и ландшафт, если изолировать вместе 10 сильных авторов, 8 станут ничем уже из одной любви к слову.)
4. Развитие (в т.ч. творчества) идет рука об руку с дефрагментацией соответствующего опыта. А потому обязательно наступает момент, когда целостность личности проигрывает целостности творческого порыва (он становится провидческим), консервирует его или подменяется им.
3 Comments | Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
консоляции, пролог
во время оно, когда в гостях было легко встретить семь слоников, носили и кольца "неделька"
1. Мы обречены упускать свой шанс, хотя бы потому, что шансов намного больше, чем человека.
2. Ни одна ошибка не даёт урок безупречности, именно поэтому безупречность нельзя проиграть.
3. Чтобы сказать новое, нужно не вполне сознавать что делаешь, но хорошо сознавать себя.
4. Мест для свободы больше, чем свободных мест. Во всём есть место для свободы.
5. Человек непроизвольно живёт там, где находится. Мы внедряем драматические явления жизни в любой материал, с которым сталкиваемся.
6. Именно неуместные перспективы знания обрастают диким мясом фобии.
7. Когда "знают" или "говорят правду" имеют в виду какую-то легко конвертируемую субстанцию. Само существование такой субстанции – оксюморон для того, кто понимает разницу между сказанным и не сказанным словом.
(8.) Если тебя выбирают, то из миллиона копий тебя. Только вместе с тем, кого выбираешь таким образом,- ты это ты.
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
логическая рапсодия: подражания
1. Воздействуют единственно примеры. Отрицательные делают нас более собранными. Почти все "знания" – суть отрицательные примеры. (материализм- отрицательная девиация)
Рубрики знания не имеют значения, как в детстве, когда в едином пластическом взмахе сказки искажаются не только привычные формы существ и предметов, но и сами отношения. (только в "обратную" сторону, - сюжеты жизни менее или иначе регулярны). Положительные примеры сознаются лучше, приводят к сознательному усилию. (Эстетическому, моральному, социальному и т.д.) Хотя самое великое усилие и подвиг всегда бессознательны.
2. Литература может способствовать оформлению другого дна, но не другой стороны. Добротный писатель вынужденно избавляется от стеснения, и только оттого делается лучше. Хороший же писатель непременно лишается при этом самого повода к стеснению.
3. Прекратить настоящий танец, уйти от музыки- всё равно, что мясу уйти от костей. Только тогда танец становится танцем, когда лишается всякой выучки и подражания, накрепко связанный с музыкой,- он способ сохранить равновесие в этой переменчивой среде, вид гомеостаза.
4. Не правила, но ошибки,- это стены игры (общества), а значит и двери в другую игру.
Сама игра возникает на стыке равенства свободы к ограничению – ограничению свободы. Аттестация такого равенства невозможна без урока, без открытия. (см также 6)
Стоило изобрести бога, чтобы играть беспрепятственно.
5. Полновесный отдых представлен чередой "гигиенических событий", то есть беспримерен и типичен. Пространственное событие или эстетический опыт выводят из оцепенения самоподобия.
6. В массовой культуре давно происходит отбор против не-делания*, чистые смещения веса* угнетают культуру своей чудовищной эффективностью. Все виды самоманефестации (включая отдых, самовыражение, опьянение, болезнь) представляют смешанные состояния-перегруппировки внутренних напряжений (с нулевой суммой).
7.Если чувство (в т.ч. боли) – фундаментально, то слово – не имеет собственного фундамента. Самый несчастный человек- которому не хватает одного тихого слова.
8. Происхождение структуры- в интерпретации. Чувство - не структурировано. Элементарная структура появляется в утверждении. (номенклатурно-описательная логика высказывания Аристотеля может быть озвучена иначе,- например,- "структура утверждения- элементарна" )
Предпосылка структуры укоренилась в лучах подлинного успеха планирования. Такое предчувствие- всегда логически вакантно. Это и распахивает двери подражания. (Что при заразительном невежестве выливается в океаны посредственной продукции, именно от способности подражать и думать, а не от глупости. Это, впрочем, я уже говорил. )
Именно устойчивые пресуппозиции в мироощущении делают продукт регулярным, систематическим.
Успех теории во многом связан с запасенным объемом пластики. Вот почему любую теорию следует начинать строить с механизма ее обновления. До сих пор ни одна философия толком не избавилась от позывов к закрытой системе, к пьедесталу, монолиту, гробу.
9. Наука была и есть – антропогенная. В неорганическом и "простом" – след живой, подлинной утилитарности. Простое просто, не от того, что рядом сложное, но оттого, что сложное не до конца сознает свой продукт.
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
Хуан и коммуникация (набросок)
1. Положительно, если верить Кастанеде, наивысшие стандарты коммуникации принадлежат миру "магов", именно тех, кто чувствует активную возможность исчерпывающе понять, выразить, и быть понятым, выраженным. С такой точки зрения искусство и наука предстают самостоятельными девиациями здоровой коммуникации, именно подвижными разобщениями - основания в прошедшем и модели (метода) будущего (случай искусства) или же основания в будущем с методом из прошлого (наука).
2. В атмосфере сенсорного пресыщения следует иначе толковать концентрацию. Так, прежде чем проводить различие между поиском и отбором, требуется доказать ответственность за собственное интеллектуальное усилие. Вполне овладеть словом и мыслью, тонкими и прежде неотторжимыми продуктами жизни. Такие продукты предвосхищают потенции жизни.
3. Нет другого вида мышления, кроме рационального (Ср. "в безумии есть своя логика, именно это и сводит с ума" Честертон), разомкнутая система догм никогда не была мышлением. Мышление не достоверно, как чувство. Структура – исходный пункт мышления. "Рацио" – физиологический порядок, как раз несвойственный развитой процедуре мышления. (если уж делить себя на тело и ум, то тело более регулярно, чем ум). Подчинение даже собственной системе - это локальное торжество тела, а не ума. Выгодная тактика состоит в сознательном предпочтении новых измерений бессистемного.
4. Для всех околомагических откровений актуален вопрос,- откуда берется язык нового явления, если не из жизни? Насколько, например, язык Хуана опирается на субъективные свойства Карлито? Ясно то, что он не может быть рационально-универсальным (сам Хуан подталкивает к этому выводу на разные лады), а значит, его легко различимая система- главная обманка и основное препятствие.
Я предлагаю смотреть на систему - как на самый эффективный вид сакрализации. Пластические комплексы с выраженной обратной связью полностью застрахованы от несанкционированного доступа. Именно структура заслоняет смысл. Если присмотреться, в социуме это крайне распространённая практика,– выборы, конкурсы, азартные игры.
---------
(5.) Существует явная разница между технологической магией (от иных алхимиков и заклинателей до практического сайентизма Гарри Поттера) и магической импровизацией, безличным торжеством (и тождеством) воли. Так отличается свирель, вырезанная из ветки, от всё ещё живого и мощного ствола дерева, давшего эту ветку.
Чаще других встречаются : ретроспективная магия (бритва Оккама), заклинания-рецепты (где оперативная составляющая происходит из угнетения разнообразия предметов, образов), молитва (разукрупнение и расширение регулярной действительности)
(6.) Если твердо убедиться, что мы имеем дело только с интерпретациями, становится естественной идея не доискиваться реальности через их толщу, но, напротив, ограничиться интерпретациями, с тем чтобы индуцировать действительность, а не толковать её. (Как сны толкуют, утверждая реальность, так толкуют реальность, утверждая сон)
Действительно, случай (а факт и образ - подавно) – продукт синтаксиса условий. Эффективность случая всегда заключена в малом объёме*. (Бросая монету, мы удивимся чему угодно кроме чередования сторон, между тем вероятность строгого чередования предельно низка)
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
Новое русло магистрального искусства
1. До сих пор искусство было свойством сложнейшего социального симбиоза нескольких взаимодополняющих картин мира. Суммируя духовные, материальные и идеологические нехватки,- надеялись получить целое. Если сообщить позиции творца принудительную самостоятельность, искусство предстаёт зажатым в тесный панцирь, который, по-видимому является неотъемлемой физиологической чертой искусства- словно панцирь черепахи. Новым доводом служат специфические остатки искусства вроде самоценной и отжившей методологии продукции прекрасного. Действительно, правила стихосложения 19 века, живописные нормы, главы теории музыки (гармонии), лишенные сейчас почвы или попросту избыточные, демонстрируют грандиозную силу стихийной кристаллизации. В этом смысле я говорю о русле нового искусства, хотя отвердевшей, теоретической фракции здесь отводится меньше места, она востребована в смысле непосредственной преемственности традиций мышления и творчества.
2. Качестива магистрального искусства не зависят от количества непосредственных его представителей, как не зависят и от меры согласия с внутренней логикой магистральной тенденции в частных случаях. И только естественная простота, с какой всякий человек может проектировать себя в русло тенденции (а не примерить её на себя) отличает такое искусство.
3. Новое русло магистрального искусства,- именно универсальная идеология, способная объединить все виды коллективного и само- выражения,- суть идеология пластического предела человеческого сознания.
(Ср. гуманизм – предел человеческих возможностей)
Речь идет о нехронологическом охвате действительности, не горизонтальном, но поперечном обзоре личности.
4. Это искусство не призыв или манипуляция, для каких необходимо копить и подбирать средства, то есть сгущать опыт, но эффективный объём свободы.
Знание себя и предмета составляется не из богатого выбора траекторий представления или неохватности множества усвоенных примет действительного, но из доступного масштаба пустого. ( Ты- пустой таз, чем больше таз, тем больше ты себя знаешь, тем больше места для мгновения и, стало быть, шире охват действительности, включающей тебя. )
5. Провозглашается и объективируется самостоятельная ценность здоровья, безотносительная к пользе, а также разукрупнение идеалов здоровья и трансляция представлений о нём в самые глухие участки человеческой активности посредством языка, как акта доброй воли. Фрейд проглядел, что язык обладает достаточной свободой, чтобы скрыть что угодно под поверхностью безошибочности. Более того, с ростом возможностей и потребностей выражать и отбирать, бывшие ошибки и сбои локальной функциональности выражения становятся богатой пищей для систематических эволюций и отбора в новых языковых органах.
6. В заключение, я утверждаю, что любовь к внешнему комфорту, – суть изощрённое самоубийство (себя в моменте, либо себя ради момента), должна быть подавлена интеллектуальным тонусом деятеля нового искусства. Речь идет о создании, возобновлении и верификации теоретических структур с ограниченным сроком жизни и вложенной тенденцией к саморазрушению и обновлению. (От того как сложишь рюкзак, здорово зависит маршрут, а вовсе без рюкзака - на карте проступают заведомо белые пятна.)
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
Цель и смысл. Несколько трудных шагов к гуманной культуре
(начала императивной философии)
Не так давно мне случилось по русскому обыкновению затеять два разговора о жизни. Именно пытаясь восстановить различие между целью и смыслом перед лицом "здорового" жизненного прагматизма.
Здесь я предлагаю пунктир своей позиции и один важный для меня вывод.
0. Можно сказать "цель моей жизни", имея в виду что-то содержательное, но "смысл моей жизни"- оксюморон. Если человек предпочитает смысл цели, то смысл жизни как таковой, а не частной. Ко всему, это не равновеликие возможности, и действительного выбора никак не может произойти. Думаю, смысл – своего рода обязательный масштабный эффект развитой личности.
1. Замыливание выбора, смещение в сторону от локально выгодной программы происходит не из-за тактических альтернатив, но из-за давления отдаленного полюса (жизни) и постоянных попыток сфокусироваться на полюсе. Говоря иначе, то, что выглядит предпочтением обратимых тактических решений, или пластичностью, многофункциональностью их логики, отнюдь не является продуктом альтернативной цели (догмы), например, предпочтением эстетики альтруизма или распределенной ответственности чисто эгоистическим манифестациям.
2. Важный аргумент получается из разрешения вопроса о "тактическом сознании". Удобно представить его в виде двух взаимодополняющих вопросов.
- Абсолютна ли ответственность за локальное решение? (Очевидно, что нет, ведь сами варианты выбора (слов для фразы, например) подбрасываются "изнутри", более того даже кратчайшая мысль не может быть воплощена мгновенно.)
- Абсолютна ли локализация сознания в решении? (Тоже нет. Взять хотя бы опыт диссоциативного поведения, имеющийся практически у всех. Или так. Сознание очень часто занимает фиксирующую позицию даже относительно собственных решений, например, можно сознательно отправиться чистить зубы, но редко сам процесс подвергается критике каждое мгновение. Можно также вспомнить о белезненных состояниях, когда человек не способен именно к сознательному выбору, при всей ясности сознания и общей жизнеспособности.)
3. Вообще, сознание отвечает скорее за расслабление, чем за концентрацию интеллектуальных средств организма. (Конценрация несовместна с понятием о себе, безделие - сколько угодно. Наверное, схватываться время от времени - эргономичнее. Возможно также, увеличение значения расслабления - важнейший стимул к развитию сознания.)
4. Следующий шаг – естественное отрицание эмерджентности логики смысла. Любая свёртка (избыточная проекция, соответствующая шаблону истинности) выводит объект из круга самостоятельных явлений, низвергая его до явления языкового. Никак нельзя осознать сущность живописи/политики/поэзии/религии/науки… на базе силлогизма, максимы или частного явления другого поля непосредственной действительности. Иное дело, если развитие подхода в одной области требует структурного разукрупнения в другие. Привычное дело, разрабатывая новое направление в живописи, перекинуться на литературные манифесты, но это будут не экстракты прекрасного, не словари поэта, не формулы счастья наконец, а свежие ткани единого непроницаемого целого, без взаимных отражений и купюр.
Инфантильную логику, требующую эмерджентных выражений для сущности явлений, дополняет столь же наивная практика видеть в каждом новом звере – химеру и суперпозицию известных зверей. По сути, эти два заблуждения- стороны одной медали.
5*. Я хочу усилить тезис и ближе придвинуться к главным предметам - смыслу жизни и гуманной культуре.
Детерминизм и случайность- суть аффектированные интуиции (экстремальные аппроксимации) неполноты представлений о системе. Детерминизм это продукт взаимодействия частей, как сами части продукт аналитической фантазии- декомпозиции целого. Вопрос о детерминизме попросту не имеет смысла для нерасторжимой системы.
(Если вы идете, то и нога идет, и каждая клетка ноги, и молекулы этой клетки, которые не прекращают хаотического движения. Если вам сломать ногу, – вы не идете, как бы не велели своей ноге. Я говорю о всепроникающей ответственности за целое, но не ответственной воле, потому как последняя понимается исключительно частным образом, в умалении обратной связи.)
6. Закономерный вопрос: что же значат такие обобщения перед лицом неприятия эмерджентной логики смысла(явления)?
Я предлагаю только один из выводов, как пример дифференцирующего императива.
Гуманное искусство бросает там, где и встретилось. Оно никуда не заводит, но увеличивает момент и опыт "души".
Гуманная культура – это, прежде всего, культура растущего множества степеней свободы, пластическая культура, а не кристаллизация.
(7.) В каждом произведении и вообще произвольном акте человеческое составляет тенденцию, интуитивно различимую для наблюдателя и даже самого автора, как наблюдателя.
Если от неизбежных частностей тенденция ведет наружу, к пониманию и приятию мира, не к типичному, но массовому, не к общему (объединяющему частности), но широкому (разукрупняющему частности), то такой акт является вместе с тем искусством, и такое искусство – гуманным. Искусство вообще (в смысле самовыражения)– есть неотъемлемая часть интеллектуальной гигиены, а гуманное общество является единственно здоровым макрокосмом, интерференцией духовных возможностей человечества, а не алгебраической суммой элементарных проекций на магистральную идеологию.
--------------------------
*(Возможно, кому-нибудь покажется интересным сравнить:
"Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан" (1 Кор. 13, 12))
См. также http://andrew-pershin.livejournal.com/56643.html
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
К ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ ТЕКСТА ЧАСТЬ III *
(Необылины и постжанр - с примерами из архивов лит клуба )
1. В своей книге "Фантастичнее вымысла" Чак Паланик рассказывает о случае с кассовым чеком. Он припоминает обстоятельства, в которых получил его, и последовательно восстанавливает противоречивые чувства, которые испытывал в отдаленный момент жизни. Такое живое припоминание стало бы невозможным, если бы он сделал в свое время заметку об этом событии, то есть обрезал бы кадр, извлек мораль. Полноценно – "действительный" текст невозможно построить на основе реконструкции, но только своего рода припоминания. Капсула ответственного сознания читателя должна свободно перемещаться в необъятной памяти.
2. Известно, что функциональная нагрузка символа шире его исторического содержания. Справедливо это и для произведений биографического характера. Через свою биографию (историю) герой проживает то ,что не успел почувствовать (прожить) наяву.
3. Единство и как бы внутреннее тождество того, что видишь и чувствуешь, служит отличительной чертой некрепкого сна и фантазии. В действительности такого единства нет. Не должно быть его и в книге, создающей впечатление действительности. (Хорошей иллюстрацией могут служить всевозможные "записки" и "необылины", о которых еще пойдет речь. Это широчайший класс прозы- Федосеева, Паланика, Куроянаги (Тотто-тян), раннего Булгакова, и т.д. … )
4. Необылины (также как многие литературно обработанные "заметки" – начиная с Сен Сёнагон, прозы Бусона и Басё, вплоть до настоящих дней) составляют примеры становления личности без защиты обстоятельств (особой судьбы, уникальных талантов и т.д.) – то есть это общественные былины. (Хочется привести сомнительный в моральном смысле пример - "Сказок из темного леса")
Симптоматично и то, как меняется концепт чудесного. От локального чуда, возмущения привычного порядка вещей, до индикатора замены прежней среды, именно такой, для которой новое явление составляет порядок вещей. Литературную необылину пересказывать так же неэргономично, как и стихи, что служит верным признаком контакта с жизнью.
5. В основании морали возмездия и закона - не идея починки или здоровья, но идея поломки. Поломка- это то, без чего право и мораль избыточны. Регулярна сама физиология, манифестации же ума связаны со сбоем. Трудно представить себе мир, пронизанный умом, если он стабилен, и наоборот, никакого движения не будет в мире, где идеи замерли. (Конечно, есть Пруст или Музиль, которые отнюдь не претендовали на действительность, или сады, полные неторопливой греческой мудрости, сады символические и разительно непохожие на собственно исторические прототипы, драматически нестабильные или застывшие вокруг неумолимой старости ментора)
6. Не только жанровая и стилистическая регрессия отвечает за феномен современной "большой" литературы, но и более глубокий насильственный языковой синтез. Писать, словно бы заполняешь бланк, говоришь, слышишь, идешь или читаешь, но не сама речь, не копия бланка, не автоматическая фиксация. (Например, Баррико, Турнье, Елинек, Кундера и т.д)
7. Такое сплочение и запруживание языка (в постжанровой литературе) позволяет формулировать дифференцирующие императивы, именно допускающие различные и противоположные реализации.
8. Естественная верификация, нелинейность- продукт осмысления читателем жесткой структуры, а не, как пытается проповедовать Павич ("Роман как держава"), аморфного и неупорядоченного скопища элементов. Учение о гипертексте требует от своих адептов немалых душевных и интеллектуальных затрат, именно разучиться отличать причину от следствия (Даже в магазине куклы и конструкторы стоят на разных полках. Или так,- читатель варит суп из картошки на разные лады, да, но если в землю налить супа,- никто такое есть не станет и все как раз сойдутся на том, что это помои.), а также целое от суммы элементов (Ведь целое только предстоит получить, коль скоро элементы "гипертекста" уже подвижны.) Действительно, роман с приключениями, изобилующий деталями, все расскажут по-разному, но пересказ бессвязного текста выглядит похоже. Отмечу, что наибольшей жесткостью отличается ситуативная логика текста, она же сообщает основной вклад в образ. (Впрочем, существуют образцы подлинно гипертекстуальной прозы, причем безо всяких мессионерских замашек, взять, например, раннюю автобиографическую прозу Булгакова)
-----------
часть 1 http://andrew-pershin.livejournal.com/50895.html
часть 2 http://andrew-pershin.livejournal.com/55207.html
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
к Величию
(опыты императивной философии) (См. также родственные материалы http://andrew-pershin.livejournal.com/tag/%D0%98%D0%A4 )
1. Многие великие люди наделены недюжинной жадностью, именно пьянея от возможности получить столь многое и прекрасное в своих глазах при смехотворной затрате усилий. Все они ошибаются в подсчётах усилий или определении великого.
2. Я могу быть всеми в присутствии великого, но только впоследствии понимаю - кем был еще до встречи.
3. Оригинальность великих людей – фенотипическая. (Коль скоро их продукт оказывается целиком востребован, ни о какой предметной оригинальности речи быть не может)
4. "Умение не скупясь отдариваться понятым – аристократический признак изобилия и доброй воли."
5. Только величайшие потребности взаимозаменяемы.
6. Равенство не в том, чтобы отринуть богов и рабов, но в том, чтобы действительно понять, каково это быть рабом богов и богом рабов. Ужасное и великое одинаково нуждаются в идее равенства.
7. Для окружающих, великий становится скрытым примером здоровья, против обоюдных убеждений и без них.
8. Не достаточно здоровым для счастья, а достаточно счастливым для здоровья нужно быть.
9.Тонкие продукты жизни, вроде сферы идей, эстетического и культурного пространства, ещё в большей степени сгущают в себе её качества, они живее жизни. Количественная аналогия между ними невозможна,- вывести великую мысль из жизни не проще, чем слона из амёбы.
В "сложнейших" организмах- механика регуляции как бы сильнее локализована, чем у "простейших". Идея- это недоступный человеку максимум локализации самоопределения.
10. (Великая) Идея – это не рубрика ума, не оплачиваемый его отпуск, но воронка в течении мыслей. Она требует всей массы и скорости для своей стабильности. (Не бывает честности в обращении с идеей, или эксплуатации идеи. Шаблон в обращении с фактом говорит о нехватке идей.)
7 Comments | Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
к пониманию текста (опыты прозы и поэзии)
1. Совершенный текст исчезает, как только ты понимаешь мысль. Совершенное понимание заставляет предмет (текст) исчезнуть.
2. Искренняя вера автора в чудеса погружает их в действительность сильнее, чем это может себе позволить "вера в рацио". (Пр. образцы русской литературной готики )
3. Любое явление может вместить в себя язык ценой саморастворения. Основу персонального языка составляет тенденция, которая не определяется в нём. (Пр. Творчество Сада, Фурье. См. также книгу Р. Барта)
4. Самостоятельная форма и целое(сюжет) - гетерогенны. Возможно только одно направление в рамках произведения искусства- от аффекта целого (сюжета, смысла) к частности формы, расчленению. Даже констатация формы, где нет еще и предчувствия жизни, выводит дискурс за границы художественного произведения.
5. Целое (сюжет, смысл) – больше своего источника, это экстраполяция в опыт и определяется через самочувствие,– эталон целого.
6. Поэтическое сырьё- это не предмет, но синтез. Функционирующая метафора- уже продукт охлаждения и транскрипции поэзии. Отношения (принципы) производят поэтические факты.
7. Поэтическое (и прозаическое) чувство читателя всегда оказывается перед пустотой. Оно сублимируется, то есть восстанавливает обратный порядок творчества.
8. Не тащите образов "на свет", также как и у предметов снаружи, у них существует натуральное положение.
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
Ты и я - один человек.
(введение в императивную философию) (См. также http://andrew-pershin.livejournal.com/tag/%D0%98%D0%A4 )
Аргументы субъективного идеализма мне кажутся неопровержимыми, и только выводы предательски поспешными. Так происходит всегда, когда гонишься за формой. Можно выговориться полностью, извлечь содержание всех карманов, но тогда счастливая находка или подходящая мысль теряет какой-то ореол высшего порядка. Бог или солипсизм определяются без дальнейшего опыта, без других людей, и умело ведут к гибели. Я предлагаю другой эмпирический вывод, сознавая риск приобрести нежелательный оттенок жертвы. Активное сознание - верный признак периферической принадлежности к целому. Существенно то, что целое не может быть Богом, уединённым в своем качестве, или субъектом, ответственность которого традиционно и неверно абсолютизируется. Диалог это форма субъекта. (Ср. "Причинность- форма существования объекта"). Диалог, потому, никогда не останавливается, а его конкретные свойства модулируются надсубъективными механизмами коммуникации, даже в рамках "уединенного сознания". (удивительно, как легко вообразить что такое "общество" !) Множественная ответственность, факты которой легко соподчинить,- необходимое следствие общности. Такая общность непосредственна и является объективной (!), хотя и описательной категорией. Мы разумны потому, что малы. Чем более вы разумны, чем больше ваш момент воли, тем ниже, в структурном отношении, статус в целом. Я говорю о том, что операционное пространство другого человека или группы, может отвечать большему запасу моей "индивидуально-категорической" самости. Ты - тоже.
Ассоциативные примеры:
1. Никакая живая клетка эпителия не спрашивает, как ей поступить с той или иной молекулой, хотя получает команды. Нервная или мышечная клетки - менее самостоятельны.
2. Операция "буря в пустыне" окончилась крахом более косного противника. Современные солдаты наивысшей категории имеют известную тактическую свободу. Что стало возможным лишь при более строгой специализации по мере удаления от стратегического центра.
"Тактические степени свободы" высшей нервной деятельности, разумность и сознание, определенно указывают на периферическое положение носителя, его глубокой зависимости от "стратегического" целого. Такая зависимость возможна лишь в условиях объективной интеграции.
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
Здоровье (энкомий)
(введение в императивную философию)
1. Меня не перестаёт удивлять то упорство, с каким современное искусство (особенно проза, кинематограф и живопись) ищет "жемчуг в куче мусора". Слишком часто непосредственным сырьём для фильма, композиции или героя становится что-то в целом болезненное, разупорядоченное, слабое и наполовину безжизненное. Художник снова и снова выступает как бы спасителем и адвокатом меньшинства, склоняется над постелью умирающего, отпускает грехи или шествует мессией загнанных в угол – грязненьких натюрмортов, пейзажей, судеб. Было бы несвоевременно во всем винить ту культурную амальгаму, в какую веками сливались христианские культы (богатые всевозможными оттенками отрицания телесного и здорового) с местными тенденциями и устоями. И, однако, опора на законченный, массивный образ здорового отсутствует в искусстве. Прекрасное носит штучный и как бы случайный характер. Нет, на короткое время здоровью почти удалось выступить самостоятельным принципом, не статистически уравновешенным безобразием, а именно наибольшей из всех возможных целостностей в рамках данной культуры. Но и здесь такой идее пришлось обретаться только в холодных тисках цензуры и пропаганды, в тоталитарных кузницах фашисткой Германии и Советского Союза. Конечно, я говорю о Западе. Имморальные доктрины Востока и сейчас еще способны сообщить многое о здоровье. Хочется думать, что у здоровья еще появится шанс. А ниже, я приведу несколько условий такого возрождения.
2. Никакого кредита для здоровья недостаточно.* Как недостаточно и "процентов с капитала души" (о таких рассуждает Музиль, разрабатывая образ Арнгейма). У здоровья теоретическая инициатива, необходимо, однако, постоянное сокращение идеологической избыточности за счет подпространства действия. Впрочем, отбирать весь хлеб у теории никак нельзя, это населит "материальный мир" "идеями- призраками". Такие призраки закапывают империи как дворцы Нерона и возводят дворцы как империи.
3. Только совсем глупый человек может думать, что в чужой голове сплошь глупость. У такого нет выбора, ведь по себе же судят. Недостатки логики лишь говорят о том, что вопрос изначально лежал в другой плоскости. Целое – субстрат мысли. Здоровье, о котором я пишу, предельно затратно и органически неуязвимо именно в силу таких соображений. Его теорию слагают вопросы, на которые всегда отвечаешь правильно, даже против воли или "думая" о другом.
4. Человек, как и любая тварь, достаточно эффективен и обходится без сибаритных органов. Воображение, мозг- не менее рук и ног призваны разрешать какую-то задачу. Это важный аргумент в пользу третьего положения. Здоровье лежит в русле эффективности воображения, интуиции, памяти, функций высшей нервной деятельности. Но и ошибки могут стать самостоятельным аллюром, если навязывать их себе в качестве представления. Вместе с этим они теряют свой абсолютный аналитический статус и несут всю возможную нагрузку выражения.
5. В качестве критерия следует употреблять связность. Так, например, здоровый ум не обязательно обладает узкой практической эффективностью при всей своей самодостаточности. Однако рабочий велосипед или лошадь лучше разбитого академического трактора.
Более того, трактор оказывается разбит именно потому, что изначально был построен для этого. (Ср. п.2 разнообразие и сложность ) А поля, ровные газоны и современные тенденции это в большей степени продукт техники, чем наоборот. (Паровой двигатель придумал еще Герон)
Здоровье- сложная система, но с ней не возникает сложностей. Её "сложность" заразительна- это вроде увлеченного изучения нового предмета- можно перещеголять всех сверстников в считанные месяцы, если тебе он действительно интересен. Способность думать и чувствовать все-таки зависит от способности выразить свою мысль и чувство. Я уже говорил, что здоровье- это наибольшая возможная целостность (подобно средневековому выводу о природе добра), а потому язык здоровья самый развитый. В этом смысле более мощной техники (трактора) не существует.
6. В каком-то смысле воспитывать здоровье- похоже на то, чтобы держать руку за пазухой и никогда не смотреть на предмет, опущенный туда (не спешить заключить всё о своей задаче). Истово преодолевать увечье. Касаться жизни свободной рукой с удвоенным рвением, дополняя тактильные ощущения руки связанной, сравнивая, уточняя. О, эта, вторая рука очень может пригодиться в своё время. Наверное, об этом немало могли бы сказать древние индусы с их традиционными обетами.
7. Уже совсем в дверях - хочется разобрать одно пагубное заблуждение. Речь идёт о склонности к методическому взгляду на предмет. Ум, и в первую очередь здоровый, действительно расположен систематически воспринимать мир и его теорию, что воспитывает представление об интеллектуальной автономии и самоценности системы (черная плита критики Канта над современной философией). Кристаллический мрак рассеивается, если несколько ослабить предубежденное невнимание к течению времени, вспомнить о длительности. Впрочем, Гумилев, Шпенглер и даже сам Бергсон пали жертвой склонности к системе, были вынуждены пойти на сделки с живой интуицией в пользу глянцевой завершенности абсолютно конвертируемой идеи.
Передвигаясь, человек переносит центр тяжести, он падает, но вовремя подставляет ногу. Никто, однако, не возьмется утверждать, что падение и ходьба – одно и тоже. Существует замкнутый цикл, где механизм падения реализуется на равных с другими. То же происходит с жизнеспособным мышлением. Цель здоровья не упасть с наивысшей эффективностью, чтобы уже наверняка не встать с места локализации системы (мечта Канта), но идти, передвигаться, жить. **
---------------------------------------------------
леденцы*** от Музиля, чей радушный антураж я использую с благодарностью:
* "..всякое человеческое кредо есть, наверно, лишь частный случай кредита вообще" (Музиль, "Человек без свойств")
** "Если дух- это не что иное, как упорядоченный опыт, тогдла он в мире, где есть порядок, вообще не нужен." (ibid,- из рассуждений генерала Штумма)
*** "То-то и оно, что истина- не кристалл, который можно сунуть в карман, а бесконечная жидкость, в которую погружаешься целиком" (ibid,- из рассуждений Моосбругера)
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
Роман с действительностью (проза и теория)*
1. Реальность отличается от сна и воображения количеством степеней свободы, чувственным согласованием опыта (ощущение, память охватывают всю действительность), огромным числом уровней наблюдения. В хорошей книге возможно создать ощущение реальности, а реальность сместить в сторону сновидчества (философская инверсия, трансмутация), восстановив абстракции этих чувств.
2. Не количество персонажей создает панораму, роман, но тоска по симультанности и восприятие массового явления (именно массового, а не типического).
3. Чувство реальности сообщается и необратимостью. Для живого языка- это необратимость фразы, исключение возможности возврата и уточнения, а главное - соответствующая логическая структура, которая, подобно океаническому цунами, тихо несет вперед всю массу необходимого опыта.
4. Далее минимум свободы движения самого текста - пространства. Единое общее направление, неумолимо влекущее в одну сторону или даже остановка, ноль движения целого. Вклады различных ответвлений, неоконченных жестов могут нивелироваться и складываться,- я говорю не об этом. В пространстве действительного текста реализуется принцип относительности, без вынужденной вивисекции, без анализа, без разноправных или заменимых частей.
5. Автор выступает и в роли читателя. Существует типичный размер сюжетных деталей, на который чувства откликаются острее всего, чем раздражаются. Такие наборы должны быть по возможности уравновешены.
Изобразительным средствам автора должно доставать простоты или сложности, чтобы ничего не стесняться.
6. Логические конструкции вызывающие доверия часто подкупают простотой (Оккам), но создаёт такое впечатление свобода интуитивной верификации, притяжение эквивалентного варианта.
(эквивалентные варианты апеллируют к несинтаксической компоненте модели, вроде генеративной процедуры в лингвистике)
7. Всюду, где помещалась ответственная активность воли автора, и где он поджидает читателя, должно существовать "заземление" посредством здравого смысла. Пришивается не только подошва или козырёк, но и вся одежда содержит швы.
8. Мир это и то, от чего нельзя отвести глаз. В романе также не должно существовать места, куда можно спрятаться.
9. Несмотря на множество оправданных способов членения действительности (образы, идеи), мир длится, действительность длится. Хороший роман также подобен временному спутнику, про которого нельзя всерьез подумать ,что он исчезнет за поворотом, за которым можно пойти.
10. Сильнейшим средством привлечения действительности (и уже оттого далеко не универсальным) являются манипуляции с ответственностью за происхождение текста. Но они же превращают текст в щепку большого дерева, если эта проблема не решается внутрихудожественным образом.
11. Вообще любой читатель чутко воспринимает баланс между идейно-логическим содержанием текста и отголосками внутреннего основания. Тесно примыкающий к действительности текст, должен быть также избыточен. Но речь идёт уже об избыточности перед лицом продукта – расширившегося ощущения действительности. Любой манифест, воззвание, например, должны служить стимулу и побуждению, воздействовать на императив, а не будить воспоминания о бумаге, на которой были напечатаны, пускай и донельзя реалистического.
------------------------------------------
* см. также первую часть цикла http://andrew-pershin.livejournal.com/50895.html
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
(опыт императивной философии)
императивные чётки
1. Недоверие - это боль ума. Если его нет- человек калека. Если не умеет превозмочь- тряпка. Чем глубже у человека развит навык сознательно доверять и доверяться- тем он недоверчивее, тем больший объем недоверия он может контролировать. Не доверять фактам, действительности, логике и, прежде всего, себе.
2. Честность в выражении основного состояния, а потому редко имеет что-то общее с аффектированной искренностью. Только юродивый может быть искренним и честным одновременно.
3. Правда всегда обнажает говорящего в большей степени, а потому не может обидеть сколько-нибудь присутсвенного человека. Обида это инстинкт, спешная преграда разрушительной стихии,-всему тому, что далеко оставило рубежи самосохранения.
4. Заповеди и молитвы давно не отвечают реалиям среды, а потому держаться их также просто как и бессмысленно. Воспитательную нагрузку несёт аналитическая деструкция сжатых продуктов чужого опыта. Молитва – приёмник, который слушает безразличный ребёнок, скупой хранит, а талантливый- разбирает на части. Любая современная система этики не может претендовать на структурную изоляцию своих положений, она должна быть готова для деформации с произвольной стороны или штучно воссоздавать необходимый покров за счет хронологического, мнемонического или эволюционного разукрупнения.
5. Подлинное искусство в хронологической ассиметрии вещи.
6. Бессилие человека- от неверия в усталость. Именно в то, что существует специфическая возможность нового для усталости.
7. Иногда хорошо, что изначальная идея слаба (государства, денег, дисциплины). Слабая идея податлива для местных улучшений и замечательно тренирует ум. (Примечательный пример- положение буддизма, согласно которому человек спасается за счет большего несовершенства, в положительном отличие от богов и асуров ) Всё, что мы знаем о добре – продукт ошибок.
8. Не бывает чистоты без истории.
(9.) Нужна грубая сила, чтобы не пускать фантазию вперёд чувства. Интуиция, как и всякая сила, обретается с постоянной оглядкой на превосходство, и уже потому бежит большей силы, если не подкреплена иной логикой, кроме своей.
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
Разговор о видах обобщения
специально для ![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/community.gif) panem_nostrum
Материал :
Гумилев "Струна Истории"
Роберт Музиль "Человек без свойств"
 
1. Пруст рассчитывал, что, высказывая бытовые обобщения, может качественно перейти к новому уровню общности,- "утраченному времени". Эта вера, как и любая другая, несет всю нагрузку оправдания его творчества. Музиль, о котором хочу сказать в этой части, не отличался подобной инфантильностью. И оттого выдумал антураж, где обобщения обобщений оправдывали бы свою теоретическую бесплодность, неспособность подняться над уровнем субстрата. Именно речь идёт о деятельности комитета по выработке национальной идеи, что сейчас звучит еще острее. (…)
2. У китайской монеты в середине было отверстие. Можно хранить монеты в сундуках, но для практических целей удобна суровая веревка. Физические аспекты теории пассионарности Гумилева подчас не заслуживают критики, что не умаляет педагогической ценности компоновки и обобщения исторического материала. Возможно, выгодная экономика мышления и памяти требует расточительности.
Требует таких ясных моделей, которые при желании можно отбросить ради материала. И правда, единая грамматика зачастую уступает фонетике фразы (много примеров в книге Корнея Чуковского "Живой как жизнь"), а лаконизм заключается не в сокращении оборота, но в сокращении времени его транскрипции, расшифровки.
3. Отдельный вопрос - изустные навыки в письме. Книги устных лекций Гумилева, ровно как и полуустная повествовательность Достоевского оставляют известный отпечаток- естественного течения времени. Много проще войти в круг понятий автора, если ваше время совпадает. Совсем не так у Музиля, где важнейшим препятствием между автором и читателем встает именно изменчивость, самостоятельная музыкальность темпа его рассуждений, со своими длиннотами и аллегро. Развивая метафору с материальными ценностями (пункт 2), роман можно уподобить гладкому слитку золота, который, как известно, человек не в силах оторвать одной рукой от стола. Потенции объекта выше, чем у связки монет, но он менее пригоден для частного ритма и способа жизни того, кто захочет им воспользоваться. Образ внешней действительности испытывает большое искажение вблизи такой суммы разнородного интеллектуального опыта.
Письменная прозаическая речь развивалась, подобно логике, из обобщения и унификации языка- устного бытового и мнемонических поэтических образцов. На этом пути проза потеряла большую часть приспособительной гибкости, которая отличала, например, песенный эпос, отсюда и "вопрос прозы"- виды отношений с читателем, имагинативный статус автора, проблема дистанции. Возврат подлинной изустности литературе выглядит самостоятельным обобщением множества частных и эффективных языковых приемов, живой энергетики поиска, косноязычия, синкретизма. Тогда как творчество великих собирателей и вивисекторов, например Музиля, служит не только материальным плацдармом, но и чисто эстетическим стимулом к такой изустности, качественно оформляя пресыщение и завершенность самостоятельных направлений чувства.
---------------
Всем заинтересованным людям рад сообщить, что литературный клуб жизнеспособен и готов пополнить ряды постоянных участников. По умолчанию, собрания происходят вечером по воскресениям.
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
Разнообразие и сложность
1. Получить целое из частностей возможно лишь там, где сами эти элементы скрыто неравны. Например,- неизбывное хронологическое неравенство словесных образов делает возможным существование "археологических" методов в поэзии и прозе. Теорию, картину, скульптуру,- возможно окинуть одним взором, и потому фабрикация зачатую убыточна.
2.Везде, где конструкция целого сводится к механическому суммированию элементов – "единственный глагол" выражает распад.
3. Разнообразие мира в умозрительном количестве способов преодоления препятствий, но не в числе самих препятствий или, тем более, безразличном нагромождении предметов.
Всё оттого, что пленительное разнообразие не может быть условием, но только выводом.
4. Добро не проще, а сложнее любого предприятия. И оно может заключать в себе все возможные выгоды. Это доказывает тираж неполноценных и условных определений добра. Действительно, к добру апеллируют в самой безвыходной и обыкновенной ситуации, то есть когда ничего не знают. Подобным образом разносятся сплетни об известных людях или святом Граале, но не поучительные детали быта средневековья, не приемы практического преодоления дистанции к этому самому добру.
5. Новый образ появляется из закономерности, а не сам по себе. Образ слишком локален, чтобы вынести всё напряжение связи опыта с далекими обобщениями теории. Например, Фейнман подарил миру идею о том, что известный формализм может иметь альтернативные толкования. Образ его интерпретации квантовой механики отличается, а результат нет. Нужно закрепить какие-нибудь концы, чтобы образ почувствовал свободу. Так, вся современная литература- продукт физики и теологии.
6.Просто о сложном- миф. Предел лёгкости и гений - в заразительном ритме сложности, в способности сложного быть примером.
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
Страсти ума.
1. Понимать шутку или трагедию – это уметь не остановиться, оттолкнуться от неё со всей свободой направления аффектированной мысли, не войти единственно в тупик повода для смеха или сожаления. Вполне понимать вещь- значит и уметь обходиться без неё.
2. Истовое желание понять иногда провоцирует разногласия. Под прикрытием рационализированных прений, интуиция имеет достаточно времени и пищи, находясь в безопасном отдалении от возможного отпора.
3. Дезориентация человека тесно связана с множественностью в эталонах факта. Личность- один из самых популярных эталонов. Нужно признать, что свободно изменять эталоны фактов очень тяжело, ведь уже первые шаги в этом направлении могут привести к полному истреблению содержания понятий выдумки или объективности.
4. Любая "конструктивная"феноменология обретается в удушливой тесноте. Это вызвано необходимостью дважды отвернуться от очевидности. Сначала физического явления, утверждая способность авторитетного наблюдения, затем от психического, от чувства на всех этапах его обработки. Основание феноменологии возможно лишь там, где природа изыщет способ вновь напомнить о себе, но это лишает её методы необходимой чистоты и строгости.
5. Действительное психическое явление отличается от выдумки и самоиндукции богатством проявлений, если развить его интервал. Явление в избытке и непредсказуемости привычной действительности, а выдумка лишь разрастается пропорционально новому интервалу.
6. Бессознательное в человеке не всегда оказывается валентным по отношению к ответственной воле. Бессознательное- это и продукт и сырьё сознания, ума, развития. Оно венчает любую практику и выбор, другое- предшествует им. Идущий- неподсуден, стоящий- осуждён.
7. Наивысшая точка разврата не может быть достигнута в одночасье, а значит не бывает собственно и порочных поступков. Но то, что могло вместить развитие в человеке, споспешествует и пороку.
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
Действительность творчества (фрагмент)
"Господь охраняет своих любимцев от бесполезного чтения" (Лафатер?)
1. Литература заводит естественность слова много дальше одной- двух фраз, единственно возможных для быта. Слово в человеке не так естественно, как самая тяга к нему, не происходит слово и из стечения обстоятельств, и даже всегда не соответствует обстоятельствам, ведь они индивидуальны, а слово гуманно.
2. Кажется, что преуспеть на общем фоне может только что-то контрастное. Истина – редкость ещё и потому, что способна преуспеть. Она может быть самой короткой мыслью, способной осуществиться, но ищут её в самой сжатой форме осуществленного. Ну и, конечно, клевета отличается от правды тем,- что "от неё что-нибудь да останется". (Достоевский)
3. Ревностный поиск казусов, их оценка и соотнесение с нормой,- умаляют её до самого их размера, до предпочтительного отклонения, равносильного прочим в существе. Безнравственна здесь именно такая дискредитация нормального и здорового. (Паланик, Борхес)
И, однако, норма огромна, сильна и всеразлична в сравнении с мелкими частностями. Так может выглядеть дом над грудой неотобранной гальки. Индивидуальный случай помогает высветить её. (Достоевский) Норма- не идеал, который задаёт величину отклонения (или умаления прочих качеств). Норма – в свойствах множителя всякого отклонения
(4.) Где-то Музиль замечает, что цивилизованный человек влюблён именно в тот асоциальный аффект, который может либо предполагает произвести в другом человеке самим фактом своего присутствия. И это интересная точка, чтобы проиллюстрировать важность двух качеств здоровой любви, если такая возможна. Конечно, я имею в виду оздоровление всего корпуса явлений, который называют любовью.
- Я верю, что для любви недостаточно присутствия. Любовь- это как раз то, когда быть собой недостаточно и есть притом что-то в этом от счастья. Постоянное усилие любви, как инерция движения, напротив способно сгладить любой аффект. Только это и объясняет ее устойчивость.
- Космос влюбленного достаточно напряжен, но так, что объект может двигаться в любую сторону безо всякого сопротивления и даже со всей возможной поддержкой. Никакой аффект не может нарушить организации этого мира, а значит и социальности. Любовь умножает свободу обеих сторон, и только она может быть действительно социальной, в том смысле, что не требовать чего-то иного подспудно. Говоря кстати и для иллюстрации,- все типы обогащенной такими чувствами тяги к уединению глубоко проникнуты диалогом с обществом. Любовь, о которой идет речь, не умеет игнорировать. (несколько в сторону, но очень хорошо – "Заметки о собеседнике" Мандельштама)
(5.) Что если бы память охватывала становление, в неведении результата, неконченую скоротечную вспышку нового явления? В нем неизбежно отыскались бы точки пресыщения, когда "увиденного" достаточно для вывода. Становление в памяти стремилось бы к ветвлению. Между тем, в неустойчивости человек видит порок, и самая короткая (т.е. и бессвязная) строка памяти грозит приобрести трагический оттенок.
Понятно, отчего мы видим события слишком рано или поздно. Так они становятся фактом, так доступны чувству. Притом факт кажется чем-то внешним, то есть не логика подсказывает пределы события, но заготовленное чувство поддерживает выбор логики. Возможно, сознательная (по крайней мере- потенциально) неполнота, ошибочность и непоправимость, - виды противоречия становлению,- слагают фундамент самоубеждения, анализа, выбора, чувства. Достаточно сказать, что правота имеет вид уширения действительности, а ложь- ее сокращения, изъятия, трансформации.
6. Мы говорим о творческом пути как о том, что определяет известные события, но он, как осмысленная данность, простирается дальше- в настоящее и будущее. Именно он даёт свободу выбирать ракурс восприятия события, и главное в пути- ощущение выбора.
7. Счастье и несчастье не разнятся напряжением, которого одинаково требуют. (В этом я согласен с Музилем) Действительное различие, по-видимому, состоит в том, что в счастье мы ощущаем вклад от суперпозиции бесчисленных внешних сил, поддержку реальности. С этой точки жизнь творческого человека предстает несчастливой с её колоссальным акцентом на всём внутреннем. И, однако, самая эта жизнь также далеко отстоит от несчастья, коль скоро открывает в себе достаточно питательной сложности и разнообразия. Вот почему каждый день творческого человека неизменно грозит переменить качество и стать самым счастливым. Тогда как действительное несчастье, неуклюжий ураган ограниченного набора чувств, требует невозможно продолжительной и несовместисой с творчеством работы.
(См. также п.5 предшествующего сообщения "К гуманитарной идее и теории")
-------------------------------------
моя действительность ) :
9 Comments | Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
К Гуманитарной идее и теории
1. Негативный механизм культурной интеграции Запада имеет в основе непопулярную, самосакрализованную культуру, и уже потому вынужден эксплуатировать чувство индивидуальной неполноценности. В очень близком виде эта мысль встречается и у Шпенглера. Но и частные системы (гуманитарные теории), которые вполне застрахованы от болезненной инерции культуры в целом, могут быть также популярны или непопулярны. Важно здесь именно то, что разделение это прослеживается более четко. Практика популярной системы теснее включает в подвластный ей социум, а штудии непопулярной- напротив, исключают из него,- такие системы сильны именно качествами "своего" невежества. Действительно, выгода многих теорий в устойчивом впечатлении целостности даже при самом беспощадном варьировании. (В голове неизбежно возникают образы новой французской философии.)
Мандельштам искренне недоумевал, как это можно при декламации забыть слово из классического источника, именно оттого, что другое и выдумать-то тяжело, потому и классика. О, здесь как нигде сказалась его расположение к восприятию античности.
Резюмируя, еще раз подчеркну, что содержание теории можно рассматривать лишь с учетом информативности, пользы и качества ее искажений.
2. Сильная гуманитарная (и даже - гуманная) идея должна быть неразложима на афоризмы. (Человечество давно уже выработало универсальный инструментарий дискредитации любого "афоризма".) Её жизнеспособность зависит от того, насколько эффективно теория (практика и формулировка идеи) избегает их. Замечу, впрочем, что лозунги и афоризмы отнюдь не одно и тоже. (Лозунг тем лучше, чем проще поспорить с его содержанием, афоризм- наоборот.)
3. Выдвигая конкретные требования соответствия, например, к телу или к нравственному упражнению, теория обеспечивает одностороннее развитие самых разных, сторонних идей, которые неизбежно привносятся в неё неофитами. Такая односторонность служит олицетворению главенствующего положения идеи данной теории в историческом контексте и перспективе.
Да, гигиена любой общественной теории- индивидуальная гигиена.
4. Представление о внешнем хаосе говорит не в пользу теории, ведь она тем самым как бы отказывается от осмысления действительности в своих терминах. Напротив, в пору своего рассвета каждая сильная теория видела мир болезненно упорядоченным, безжизненным и окаменевшим в смысле тех качеств, которые превозносила, и там, где обещала неограниченный ( т.е. и непредсказуемый) рост, откровение, жизнь.
5. Нельзя постичь историю строго систематически, как бы разматывая бухту. Сама дата, элемент, факт, исторический вывод должны заключать в себе достаточно универсальной, логической подвижности, чтобы выдержать необходимую эволюцию исторического чувства. Это соображение остается в силе для практики различных гуманитарных исследований.
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
(К Новому Оракулу) Ходульные слова.
0. Ходульные слова неизбежно увлекают людей, если путь слишком затягивается. Здесь я намеренно говорю о словах, потому как вообразить бессловесную ходульную мысль тяжелее.
1. Бессмертие – суть метафора самого пристального внимания к жизни. (Хочется восстановить, для примера, казусы Хладика и Фунеса, - героев Борхеса)
2. Подобно тому, как в браке остывают от невыносимого воодушевления поисков любви, в ином пристрастии или привычке слабее раскрывается порочная преданность человека своему удовольствию потому лишь, что он не встретил ранее - другого, которое "разрушило" бы его эффективнее. Быть может, кому-то недостало смелости или удачи стать наркоманом, а увлечения второго столь требовательны к социальному ресурсу, что он попадает в зависимость и от него. Если бы мы хотели бороться с наркоманией, следовало бы изменить самый характер потребностей человека. Но культура, притязающая на цивилизацию, не может поддерживать принципиальных ограничений в потреблении.
3. Чаще всего парадокс раскрывается в попытке предельно обобщить частную регулярность, перенести на разомкнутый, уходящий в бессознательное и интуитивное, мир – эпизодическую закономерность. Парадоксы, как явления, обратны мысленным экспериментам, где стандарты чувственного восприятия транслируются в воображение, здесь ухватки воображения имплементируют безо всякой переработки или адаптации.
4. Возможно, простых идей не бывает вовсе. Но сумма интеллектуальной сложности и практической доступности идеи постоянна. Чем сложнее идея, тем меньше в ней сторонних ограничений и наоборот. История в избытке поставляет примеры, когда простые по сути идеи для осуществления нуждаются в сакрализации, интеллектуальном, финансовом, или генетическом цензе.
5. Больное совершенство.
Средневековое положительное совершенство замирает после штучного своего проявления (ну хоть бы и на седьмой день), и уже поэтому плохо вписывается в окружающую картину становления. На ум приходят спасительные фантазии вечности.
Иное с больным совершенством,- хронологически более позднем приобретении человечества, в нем совершенна не субстанция, но целостность, а значит, и болезнь. А болезнь естественно развивается во времени. (Гностики, образы японской анимации). Но что, если понятие здоровья отделить от совершенства старого образца? Оговорюсь сразу, что рассудочно такую операцию делать смысла нет, и только прочувствовать выгоды. Каковы они, эволюции здоровья совершенства? Мой идеализм замирает в ожидании.
-------------------------------------------------------------------
Ну и
Картинки из ходульных прогулок.
    
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
.
(стоит ли приводить ссылки на предшествующие сообщения в этом журнале?)
Вначале, с известной долей произвола, я выскажусь о патологических случаях деятельного самоограничения – солипсизме и распутстве, именно антагонизирующих видах внутренней экономики – расточительного либо скаредного отношения к моменту жизни.
1. Снаружи предстаёт солипсизм актом наивысшей конформности человека, уже вполне сознающего собственную волю и становление, но в беспрерывном и некритическом присвоении понятий окружающего мира. Иллюзии "пространства" и "объёма" "личности" подсказывают вывод о внутреннем (относительно подвижной, а потому направляющей воли, "закона природы") положении вещей инертных. Я также считаю волю к стремлению человека сверхнатуральной, невыразимой в сродстве сознания и становления, но верно и то, что стремление ума самостоятельного сразу выводит его за круг общих понятий.
2. На практике солипсизм означает глубокую уверенность в исчерпывающем соответствии личной истории имплементациям воли, а также в нераздельном тождестве воли с такими имплементациями- её хронологическим выражением. И здесь ещё существует способ развития: ведь, при достаточной последовательности в рассуждениях, придётся абсолютизировать волю уже безо всякой связи с единственным телом, её центром неизбежно сделается всякая точка универсума, избавляясь от остатков субъективизма через одухотворённый космос становления.
3. Сравнительно более простым мне кажется случай торговли собой. Дорогие куртизанки или же люди, "Знающие Себе Цену" – продают больше тех, кто еще терзается по этому поводу,- оптом. Сонечка Мармеладова сдавала свой уголок на время визита, они же обустраивают и поддерживают целую гостиницу и всецело посвящают себя заботам, на манер туристической фирмы. Действительно, что останется зазорного и что потеряется безвозвратно, если никогда не сдвигаться с врождённого места, но лишь расти, захватывая людей мелких, предметы и желания мира. Такая позиция отрицает естественный метаболизм, не задумывается специально об отходе, и уж, конечно, полагается на бескачественность воли или её тираж. Любой торговец знает, что для манипуляций с предметом не нужно знать и чувствовать его. Любой продающий себя- агностик, а потому "честно" и "сознательно" - выбирает уровень восприятия действительности. О, куда можно завести это чувство (Иуды?) если научить такого человека продавать себя себе же!
Нет, я не думаю, чтобы в таких аффектах была острая необходимость. Хотя и говорят,- не согрешишь, не покаешься…
4. Действительные запреты должны быть всегда активными, то есть требовать усилия, связанного с деятельностью. Например, заповедь- дважды бесполезна, если человек раздумывает,- приступить ли её,- так как не имеет легитимной силы внутреннего основания и не влечёт прямой необходимости решения, активности в том, чтобы её деятельно соблюсти. Вид, в котором до нас дошли заповеди Христианства, я уверен, обусловлен стремлением привлечь внимание каждого адепта к собственной истории, к тому, что для него было действительно близким и составляло предмет воспоминаний и мучительной неопределённости размышлений. Иное дело сейчас, когда, скажем, возможность кого-нибудь ограбить и убить многим кажется фантастической или вовсе предстаёт избитой метафорой каких-нибудь мелочных переживаний.
5. Но, конечно, самым эффективным и трудоёмким способом развития является "служение" ценностям. Ценность –это то, что меняется в человеке сообразно течению его биологической жизни. Инерция, неподвижность, форма, целое, личность- продукты деятельного и фабрикующего интеллекта и здорово мешают увидеть ценность. Приходится часто и крепко встряхиваться, взметать всё эпизодическое и подчинённое стохастическому движению отходов рациональной состоятельности мира, лепить их в стены, гонять по углам, чтобы увидеть независимую подвижность своего космоса. Это и есть ценность- она императивна в своём существе, её движение согласно динамике тела и природы в нём, в том числе всего бессознательного, но для деятельного ума – она выглядит побуждением. Созерцание ценности- это и есть стремление.
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
Несколько слов о гигиене творчества в горах (набросок)*
.
Шатаясь по горам, я как-то совсем непроизвольно раздумывал или даже просто наблюдал за этими идеями. Вообще я стараюсь думать пореже, только так можно выдержать предмет и не угнетать при этом живого зрения. )
1. Масштаб прекрасного.
Доводилось ли вам наблюдать за тем, кто, что и как, например, фотографирует среди компаньонов одного путешествия? Чем восторгаются и в каких обстоятельствах?..
Масштаб прекрасного- это то, чего безусловно нет у природы и нашего интуитивного восприятия естественного, и, однако, без него трудно обойтись в опыте сознательного эстетического восприятия и творчества. Кого-то влечет маленькое и замершее – цветок на высоком перевале или отдаленная вершина, у её подножия от былого очарования уже ничего не остается, но на помощь приходит новый цветок и т.д. Другие не могут обойтись в своей идеальной картине без становления- оттого привязаны к неправильным быстрым облакам, воде, подвижным насекомым. Есть нумерологи, лингвисты, логики которые не оставляют своих приёмов восприятия и вдалеке от города, и удовлетворяются лишь тем, в чём явственно различают удобную структуру, неоднородность, иерархию, каламбур, метафору, взаимную ассоциацию объектов. Еще одержимые от границ кадра, или же те, что могут дать волю чувствам единственно в безопасном месте и в праздности.
Любая активная позиция в этом вопросе мне кажется важной чрезвычайно, здесь слышатся отголоски беседы о самоопределении границ в развитии натуры.
2.Энциклопедичность
С детства в назидательных тонах нам преподносят творчество писателей- энциклопедистов. Думаю, энциклопедичность с их стороны была скорее вынужденным шагом к облегчению добычи сведений и организации диалога (пускай и с собою) в условиях глубоко сенсорного голода. Сейчас такие достоинства выглядели бы сомнительно, ведь свободное время выгоднее потратить на развитие интересных и неисследованных областей. Но вот самый отправной пункт творчества, кажется, почти не меняется с годами. Пишут из одиночества- так я называю право обладания уникальным опытом личности. А может писать из острого чувства локтя, выделяя лишь то, что выпадает из внутреннего ощущения общности?, – стремление почти обратное современному способу научной деятельности, но оно ли не человечно?
3. Вредные слова.
Я думаю, что общепринятое название вещи, её место в языке и культуре во многом определяют и способ её использования. Но вот зачем заучивать название вещей, которыми и не чаешь воспользоваться? Это ли не угнетает мысль, воображение, язык?
К чему, например, мы привязаны к названиям пичуг, которых видим раз на пять лет, или выспрашиваем всякие древние глупости у гида? Кажется очевидным, что факт рождает поставленная проблема, но в логике общения всё не так - элементы, в целом- произвольные, возникают задолго до появления целого. Привычка к системе, а также к тому, чтобы рассматривать её в свете декомпозиции, воспитывает особенную непроницаемость в самовыражении человека, ведь оно вынуждено иметь дело с элементами вовсе не подходящими к случаю и не согласованными в самой природе.
      
( эти же картинки из последнего похода )
7 Comments | Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
II. (само)Утверждение в определении. Профессионализм, техника и структура.
Известным дополнением к первому методу самоутверждения служит второй,- утверждение посредством синтетического определения предмета.
1. Профессионализм это не внешняя цель, не конвенциональный критерий, не награда, но наиболее субъективная часть человека. Она настолько существенно свойственна, что вполне свободна от изменчивых порывов его сознания. Общее же профессионалов- лишь их человеческое происхождение, именно подчеркнутое экстенсивным развитием природных качеств.
2. Нужно следить не за тем, что произносишь, а за тем, как делишь смысл и настоящий порыв ума на слова,- всякое согласие находится именно здесь. Смысл, еще пребывающий в ощущении, разделяется в высказывании необратимым образом, -не все слова могут быть сказаны одновременно, -не во всех возможных предметах одновременно воплощается замысел. Выбирая предмет или слово, мы во многом определяем весь дальнейший ход выражения, главным образом умаляя количество слов или предметов, способных притязать на достаточную смысловую нагрузку. Так, «техника» знаменует не начало, а конец всякой беседы об искусстве, либо же лишена объективного содержания, если до того прозвучала манифестация «уникального решения», акта «подлинного» искусства, и т.д.
3. Можно упорядочить элементы в соответствие с определенным замыслом, но о художественной, например, структуре можно говорить лишь тогда, когда материал обнаруживает ее в широких пределах вариации исходных терминов. Так куски колонн греческих и римских храмов осели в стенах феодалов Европы. С оглядкой на данный элемент- храм обнаруживал структуру, а стена с вделанными его частями- скорее замысел. Иное впечатление будет у нас, если каждый, интуитивно выделенный фрагмент покажется чужим прочим. Отмечу, что замысел подчас много очевиднее- либо из-за своей простоты, либо благодаря своевременности вопросов- что-де этот кусок делает здесь. А потому востребован неискушенной публикой- им проще вдохновиться среди неупорядоченных явлений жизни, свалки и хлама, до срока припрятанных там и тут. И, однако, я не знаю никого, кто сознательно сделал бы такой выбор в случае художественного произведения. Ориентацию на структуру, но определенную с учетом настоящего различия, считаю выгодным способом утверждения.
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
.
1. Искусство полезно наблюдать и со стороны,- в любой другой деятельности явствует разрыв между стремлением к совершенству и универсальности, и только искусство восстанавливает здесь связь.
2. Для молодости характерно скукой называть трудности, чтобы с возрастом, напротив, за вещи пустые и скучные браться как за основательный труд, со всей возможной силой духа. На деле это означает умение отбрасывать непрактичную часть себя. В этом смысле искусство помогает мириться со скукой и само является ее идеалом, возвращая эту непрактичную часть, но уже лишенную вас и вашего действия, когда вы не можете знать сразу о пользе, но уже заведомо приготовляете память для вмещения подвига.
3. Здесь предлагаю различить два вида искусства, которые не изолированы в предмете, но опираются на отдельные тенденции. Первое произведение становится шагом к постижению мира, в напряженной, синтетической форме обещает новое знание, как твердую и плодородную почву. Такой тип художественного мышления отличает специалистов узких, либо же талант вечных дилетантов. Во-вторых, искусство может служить открытию контуров тайны. Человеку методологически пресыщенному, энциклопедисту, оно обещает новое направление мысли, лишает ее обязательной тяжести ответственности. Так, например, большинство импрессионистов легко отнести к первой разновидности, вторую же иллюстрировать творчеством Да Винчи, Микеланджело, Паррасия. В пределе, иногда удобно говорить о попытке уединить целое в переборе и другой, именно воссоздать род из целого, сообщить целому движение.
4. Отмечу тоже, что пробовать стили и верить в творческий перебор, это почти тянуться к новой конфете, не в силах встать наконец из-за стола ради дела, полагая, между тем, что и следующая начинка, до сей поры незнакомая, обязательно расширит опыт. На что можно рассчитывать, когда бы художник стремился передать вкус, либо же чувствовал вкус в образе, если тот, «ниспадая в материю», бывает схвачен чувством.
Решающее для художника значение имеет лишь тот опыт, каким облекается внутренняя его работа и формы которого лучше всего возвращают творца к себе. Даже испытав от «конфеты» восторг, чувство глубокое и протяженное, художник останется безгласым, до тех пор, пока не встретит формы, способной вместить этот восторг, ну и конечно, сохраняя и каплю последовательности, он не станет ожидать нового восторга от конфеты.
5. Иное пейзаж либо натура. Доверие художника у натуре выдает стремление ограничить её, хотя бы и во времени и тем спасти содержание от неминуемого смешения, а себя от неё. Новое время в живописи наступает, когда натура проникает в мотив и лишается статуса средства.
6. Вообще художественное творчество отличает естественное пристрастие к роду, а не закону вещей (Ср. Бергсон «Творческая Эволюция»),- количество родов в поле зрения художника сравнительно более ограничено, чем аналитических компонент и частных законов, что происходит из привычки различать целое и самостоятельный предмет. Вот почему иная натуральная страстность лишь соответствует миру, который стремительно сжимается, или бежит в идею, или спасается эгоизмом. Последний также продукт естественной художественной склонности, ведь страх ущемления, исчезновения перспективы нового мира, он безболезненно заменяет на довольное осязание груза «проделанной работы».
7. Именно разборчивость в средствах максимально трансформирует идею. Происходит это от того, что излишне старательно подобранные инструменты проникают в идею, насыщая как нисходящее так и восходящее движение образов в наведенном тождестве замысла выражения, воплощая, но и эффективно обобщаясь.
Еще шаг, и вот уже мы хотим видеть элементы глубоко и взаимно соотнесенными с идеей, чем умаляем ее до суммы, мы восхищаемся отдельной вещью, штрихом, и вот уже вся идея не достигает границ предмета.
8. С художественной метафорой возник новый способ концентрации на объекте, мы возвращаемся к нему, не только вопреки естественному свойству скольжения значения символа, но и за счет этого свойства.
9. Ну и критики. Художники справедливо недолюбливают их за праздную злонамеренность и, однако, оказываются способными к малейшей критике только вне работы и в дурном расположении духа.
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
Ниже помещается редакция тезисов последнего семинара в ДК, именно тех идей, которые разделяю. Вместе с тем, настоящий архив легко дополнить сообщениями и комментариями, то есть поддержать вызов традиционной лени.
1. Уже на первом этапе выделения предмета важно сделать следующее замечание. Бессмысленно апеллировать к бессознательному, полноценно естественному страху, ибо человек умышленно продлевает обстоятельства, в которых единственно возможно развитие соответствующего настроения, он читает либо смотрит фильм, предчувствуя новые эмоции, и делает это не автоматически либо случайно, а с напряжением рассудочных усилий, реализуя навыки, чтения, речи и т.д. Итак мы имеем в виду сфабрикованное состояние. Это может быть страх, рожденный совокупностью относительно простых приемов в неизвестной пропорции, или страх возникает следственно, относительно, в результате полной неожиданности или проявляется в связанной с другими тенденции, параллельно. А может, чувство страха говорит о беспомощности решить задачу или же, напротив, является неожиданным решением. Для последних случаев важно препятствовать читателю/зрителю в его склонности шаблонизировать настоящее.
Как бы там ни было, определиться с позицией значит уже сделать существенный шаг в сторону убеждения, ведь предполагается разрабатывать предмет насыщенный иррациональными чертами, формально трудноуловимый, интуитивно почти бескачественный.
2. Детали индивидуализируют место, а значит возможно создавать впечатление близкое к диалогу, целенаправленно умножая их, а также изолировать человека, сконцентрировать внимание на чувстве, обобщая место действия. Важно именно то, что речь здесь идет о впечатлении, тенденции, которую подхватит и разовьет читатель/зритель, лишенный действительной опоры, например, полноценного второго персонажа, позволяющего обусловить диалог, а не развернуть его непредвидимым образом.
3. Преступником в глазах наблюдателя становится тот, чья смерть, либо прекращение активности, непостижимы для него, потому что не воспринимаются как ответственные. Убийцей же в себе становится каждый, кому чужая смерть кажется непостижимой.
4. Пугает подчас невозможность отступить, предчувствие изменений в самой глубине вашего существа, бунт, мятеж. Обнаружить такое впечатление значит ранее отвлечься от сознательного ощущения целостности. В задачу автора, таким образом, входит почаще напоминать об утрате зрителем собственной целостности и вновь незаметно отнимать ее. Чего и достигают частой сменой масштаба повествования, связывая его, например, с переменой плана., обилием сцен субъективного восприятия и прочая.
5. Слишком часто страшит человека и ответственность, чтобы не стать подходящим инструментом жанра. Действительно, общий строй, форма и антураж произведения обыкновенно подталкивают нас к опасениям задолго до роковых событий в судьбе героев. Здесь восстает как бы древний страх предсказания, нерушимой судьбы. Новое такое знание пробуждает ответственность, заведомо проигрышную и трагичную. Вообще разрозненные и малопонятные события легче увязать воедино махом, грубо отсекая концы, - возможности эти лишь усугубляют трагизм ожидания.
6. Человек отнюдь не всегда охотно берется предугадать будущее, особенно различая предмет новый и неизвестный, но зато возбуждается от своих ошибок, о чем имеет опытное представление. Таким образом, в задачу жанра входит не столько нарушение естественного предвидения ситуации, но воссоздание условий для принудительного предсказания и связанных опасений.
7. Наиболее почтительное отношение испытывает читатель к собственным открытиям, здесь он делается решительно доверчив. Достаточно оставить на откуп ему поболее чужого горя, или необъятных истин, приличествующих только одинокому и замкнутому человеку, чтобы сделался он несчастен. Отсюда еще поверхностный характер персонажей, описательная неполноценность -так проще устраниться от вместилища будущих переживаний.
8. Самолюбие читателя или зрителя приходит в смятение от факта отождествления с персонажем, им внушают новое видение действительности, которая разительно отличается от той, что они наблюдали вместе. Как далеко зашло отождествление? Затронуто ли сокровенное зрителя?
9.Исполнение желаний, капризов, меркантильная привязанность героя к вещам или выгоде, вообще приземленность идеалов и восторг воспринимаются нами как естественный способ трансформации натур, склонных к косности. Так и скачут они, вместо плавного развития, от одного к другому. Мы не чувствуем чужой стремительности движения, нас может страшить и сама остановка.
Именно ритм, такт повествования управляет возникновением новых образов. Так появление новой темы мы отличаем от превращения старой. Различимые паузы и периоды интенсивного оборота событий определяют в конечном счете и количество планов, других самостоятельных сущностей в теле сюжета.
10. «Плохое место» очень неоднозначно очерчено, может менять содержание и активно взаимодействует с миром. Оно либо разворачивается, либо назревает рефлексивно. Так ужасное проникает в мир.
11.Самые изощренные приемы никогда не лишены познавательности. Например, превосходная идея реализовать под видом нового явление образ, альтернативный статусу зрителя(общественному, например), но лежащий в общем с ним пространстве культуры. Ставка на то, что адекватный в обществе человек имеет много изолированных представлений, которые создал и населил своим видением окружающих, разбил их на классы, выдумал законы, и оставил их в бездействии и тайне, даже и от самого себя, чтобы не мешать собственной манифестации.
В процессе воспитания человек бессознательно готовится реализовать некоторые понятия, но только в условиях опыта, и пугается сознанию превращения этих понятий вне всякой с ним связи. Так детей пугает сцена плотской любви родителей, а подростков оставляет сравнительно более равнодушными. Пугает такая далекая смерть и упадок, старение, болезнь, лишь только люди начинают относиться к ним серьезно.
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
.
1. Идеал красоты людей грубых всего оформляет стремление владеть чужим (телом), и для них переменяется в стремление владеть своим, узнать его. Подобно этому, идеалы, которые пребывают снаружи заменяют тенденции внутреннего развития- консервируют их. Отсюда несамостоятельность морального идеала, который всегда соседствует с гипотезой человеческой тожественности на правах взаимной необходимости.
2. Каждой абстракции более или менее соответствует чувство. И знания часто лишь путь к своей абстракции,- той черте, за которой недостающее возможно извлечь самостоятельно, то есть эффективно творить. Положительно, что дальнейшее движение возможно лишь с переменой в самих чувствах.
3. Не секрет, что способы обращения с подобными даже понятиями различаются, так что с каждым понятием в частном человеческом случае можно связать своего рода топологию. Понятиями меняются, как монетами, орудуют, словно бритвой, или облекаются в них по каждому поводу, как в перчатку, со всеми возможными движениями руки ума и его пальцев. В этом смысле авторитет идеала распространяется не только эстетически на другие понятия, но и в качестве «топологического» шаблона. Потому легко открывать слова, сказанные против действительных убеждений, в духе противного шаблона. (Ср. Честертон «Человек о котором нельзя говорить»)
4. Идеал- это еще и способ игнорировать свою перемену, внешний для сознания способ сохранить впечатление целостности.
5. Наиболее естественными человек считает свои неспособности. Однажды научаются неспособности вообще -считать своими, так отпадает нужда пробовать весь мир и будто собирается (негативный) опыт. В подобных случаях недостижимый идеал представляется отражением тонкого личного естества.
6.Идеи подчас исчезают, развоплощаясь в целое направление мысли. Так, например, история- практический облик телеологии.
7. Говорить о вещи фантастической – это еще и силиться жить с нею в текущей действительности. Подобное впечатление должно быть не столько внесено в настоящее посредством языка, сколько оправдано достаточно для освобождения от него- приобрести известную самостоятельность фантазии. Предприятия усыновления ребенка или судьбоносной смены работы- похожи в способе напряжения усилий свычки и только требуют большего времени. Отсюда происходит интуитивная склонность отличать фантастическое по характеру длительности, верить беспочвенным выдумкам далекого прошлого.
Содержание фантастического в главном- всегда история его внедрения в действительность. В многосложном своем нисхождении такая фантазия успевает стать идеалом и разрушиться как идеал- претвориться в жизнь. Идеалы, безусловно ожидающие воплощения,- сплошь фантастичны.
8. В смысле недискурсивности искусства,- оно и не идеально. Идеал необходим искусству как материал, поскольку оно спасает от него чувство.
В каком-то смысле(кажущейся избыточности) искусство даже оказывается сочинением на тему пустоты. Например в картине мы ценим умение придать смысл пустому пространству, тому, что осталось от символов и может быть непосредственно отождествлено. Смысл уже потому настоящий и глубокий, что временный, ибо удобная категория пустоты не терпит длительной неволи.
Итак, искусство онтологизирует живое, переменчивое чувство в лице конечной длительности и, что не менее важно, гарантирует новое.
9. Идеал- это еще и то, что требует гласности, воображаемого количества. Идеалисты становятся тщеславными, со стороны своего идеала обращаясь к другим, так как хотят вполне обладать тем, что естественно ассоциируется с множественностью, хотя бы и за счет необходимости имагинативно преобладать среди вариантов. Практическая сакрализация ослабляет идеал также , как эстетическое восприятие стремится выказать его.
10. Гиперактивность интегрируется в среду, когда привносит с собою представление о незаменимом боге,- то есть о том, что успешно занимается неинтересными вещами.
11. Находятся и те, кто верят в победу идеала, потому только, что он у них один. На уровне общения это выражается в покорности незнанию, надежде, что многочисленные и непредсказуемые силы окружающего невежества останутся слепы и не тронут его.
Действительность напоминает волшебный, но уравновешенный мир, если онтологизировать свое невежество.
12. Обыкновенная начальная разобранность идеалов направляет фантазию императива. Разобранностью предстает и необходимость выбора- альтернативы.
Псевдо-идеал не только ограничивает качества предмета, но, прежде всего, существенную область мира, находится в замкнутом пространстве по отношению к действительности предмета ассоциации. Состоявшийся идеал может быть отнесен только к одной истории . Даже недостижимый, он - это всегда прошлое, потому что взыскует обратного движения, чтобы понять его- нужно разобрать. В этом смысле метод и пращуры сближаются содержательно. Продукт этой связи обнаруживается, например, в гипотезе самодостаточности истории.
13. Идеалы особенно нужны там, где нечему поучиться у людей.
Если идеальное- представить как общий способ понимать,- что есть слабость людей нетерпеливых и самовлюбленных, непостижимое целое, Бог, легко расстается с идеальными чертами. Отсюда романтическое сочувствие нечисти.
14. Идеалы бывают средством освобождения. Делая что-то хорошо и постоянно, уверенно отдаваясь пути, чувственной, ищущей стороной высвобождаются для нового, то есть качественно.
15. Достоевский рассуждает (Дневник писателя) о страхе художников перед идеальным, натужным и противоестественным, как о страхе перед пророчеством- неизбежностью влияния определенного уже конца на изображение истории. На деле такой страх перед идеальным означает скупость воображения, обеспокоенность расточительством своих идей.
16. Привязчивость к простым целям, приземленность идеала и восторг,- единый способ трансформации натур, склонных к косности.
См. также к этике воображения #4
1 Comment | Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
.
Гомеостаз, феноменальная устойчивость живых систем- суть упорядочивающая реакция природы на макроскопическую случайность, породившую жизнь и сознание.
Восприятие тенденции природы к изоляции систем обуславливает логику поиска универсальных законов- внешних инструментов поддержания изоляции.
Ориентация науки на опыт и повторения естественно производит симметрию физического закона, так в случае каждой модели существует двунаправленное подобие результатов в череде повторений, или повторения сгруппированы более сложным образом.
Научное творчество отличает поиск существенно частных качеств в ряду объектов на правах регулярностей. Важнейший метод - суть анализ предмета как воображаемой общности.
Если самовозникновение «классических» объектов положить невозможным, тем более вне рамок «классического предела» в описании природы, то наличие сектора макроскопических случайных процессов, который оставляет квантовый формализм и связанная с ним интерпретация, а также ее успех во многих областях опытного познания, должны восстановить нас против насквозь «классической» гипотезы личности(неупругой, уникальной) и штучного сознания, строго нетождественного другим предметам.
----------------------------------
См. также #5 предшествующего материала
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
.
0. Этика- наиболее организованная предустановка, включающая сознательно оформленные принципы.
Например, привычка чаще всего носит бессознательный характер, однако сожаление- главную привычку, можно с уверенностью отнести к явлениям этическим, так как соответствующая интерпретация зачастую эффективна.
1. Внутренняя организация человека не только многое сообщает сознанию, но и заимствует инструменты рационального ума. Именно очутившись в среде альтернатив и привитые на чистый психический, в сопоставлении с опытом, субстрат, они обнаруживают полнее настоящие свойства. Например, рассудочная воля предлагает стандарт силы и слабости, важного и несущественного, который нисходит в «чувственное существо» уже в качестве эталонов необоримости. Воображая посредственных соперников, преодолимые преграды, прямо подавляя желания и т.д., мы поляризуем также интуицию и воображение, в котором уже зреет что-то для нашей слабости, что-то подспудно работящее рассудочную волю хотя бы и ради целостности внутреннего мира, его органичной завершенности. Так из непокорности обстоятельствам, истовой борьбы с лишним и недостаточным, вырастает судьба, рок, как закономерное продолжение наших побед. Судьба рождается неповиновением. Примечательно, что та пора отрочества и юности, когда еще говорят особенно о перспективах, дарованиях, выборе пути, отмечена у многих желанием принадлежать какой-нибудь (суб)культуре, стремлением включиться в избранное сообщество, то есть насыщена волей к искреннему служению и подчинению.
2. Случается, что, без должного упражнения ума, количественная оценка мира отождествляется с измерением насущным, то есть денег. Уже сам по себе это достаточно слабый вариант, потому что чувствителен к случаю. И, если такой человек однажды поступит на волю случая, самое понятие количества и меры для него изменят содержание, былая связь с опытом будет разрушена и отношение к миру приобретает сугубо качественный характер. (Ср. «Игрок» Достоевского)
3. Каждый человек упивается произволом слияния идей. Например, чувственным отождествлением двух или нескольких абстракций. Такой синтез подчеркнуто автономен, то есть направлен наружу и лежит в основе всякого личного императива. Если унификацию ведут по пути выпячивания отдельных качеств за счет вымарывания всякого «излишка», легко получаются всякие эрзацы философского синтеза. Политика обретается как эталон качественной оценки мира, Экономика- как эталон количественной.
4. Если предположить для человека возможность развиваться в различных направлениях, идеал скорее начнет отталкивать, служить примером оригинальной недостижимости ( Ср. аргументы Ренана в «Жизни Иисуса» ). Вера в идеал, приемлемый для большинства,- это прежде всего вера в единственный путь развития, то есть практический социализм. Думаю, в моей стране социализм более удался именно потому, что делил основание с национальной же религиозностью, которой было в избытке.
5. Усердие в науке развивает умение так выделять предмет, чтобы потом толковать наибольшим количеством способов, что, в конечном счете, приводит к использованию наибольшего же аппарата и облегчает выбор кореллирующих вариантов.
6. Целое в языке неотделимо от глагола, то есть не кажется самостоятельным в актуальной действительности, но только качественно. То же и с идеями, отсюда происходит недоверие к утопии, её несбыточность.
7. Иной чудесный мир всегда преследует оттенок расстояния, недостижимости. Потому еще, люди с развитым воображением и волей, которые стремятся ничего не получать даром,- как бы насильно и неоткуда, всё глубже обретаются в едином мире, восхищаясь его разнообразием и отсутствием чудес, как, например, закатом. Они сами становятся чудом. Недоверие чуду- это преодоленное расстояние, то есть практический порог в мир чудесного.
8. Фантазия- это еще и умение забывать старое, вытеснять источники и открывать свои. Не всякие знания аддитивны и многие требуют замены ради новой организации. Для стороны фантазия с легкостью принимает облик истертых и старых истин, действительное воображение «невозможно» констатировать, ведь оно непременно находится в становлении.
1 Comment | Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
( Предуведомление )
О Критике[1]
1. Рациональная критика искусства, литературы, метафоры не «умножает понятий» произвольно, то есть, по существу, всегда функциональна и не фальсифицируется.
Отмечу также, что следует остерегаться художественной критики, которая в частностях манипулирует понятием истинности. Так, согласно Канту, всеобщий критерий истинности отвлекается от всякого содержания знания, в таком случае невозможно установить соответствие знания предмету, например художественному элементу. Но и даже общий критический вывод из произведения не может апеллировать к истине. Я убежден, что случай искусства предполагает полновесное доминирование предмета над способом выражения. Деловое письмо, квитанции, тиражируемые поделки не являются искусством в собственном смысле слова, так как здесь разница между общими значениями символов и наполнением автора невелика. Итак, читатель, в том числе критик, не имеет доступа к субстанции произведения, а потому не может исчерпывающе представить набор ее существенно отличительных свойств, без которого понятие истины становится излишним.
2. Пребывая в мире чужих понятий, творец предлагает свои. Но ведь, будь они даже существенно новыми, потребуется вкрадчивое обрамление для того, чтобы сделать их содержание доступным окружающим. Есть очевидное сходство в способах сообщать новое для разных искусств, именно оперировать ракурсом, объединяя знакомые предметы иначе. Задача автора состоит, по-видимому, в том, чтобы такую интеллектуальную, умозрительную новизну привести к новому же чувству, целевому образу. Заставить читателя проделать возвратный путь к опыту автора. В этом отношении хороший критик более походит на писателя, чем талант от прозы на посредственного коллегу, особенности «зрения» которого не ведут послушно к уготовленному опыту. Соображение потому ближе к существу критики, что интегрирует ее в литературную традицию, естественно преодолевая барьер на пути понимания всякого обособленного (в среде) явления.
3. Новое- это всегда малый, хотя и заметный штрих в подавляющем множестве обыденных образов. Ценность нового опирается на привычку. От туземца в современном городе кажется противоестественным ожидать восприятия всех тонкостей изображения на свежем плакате,- он просто не сумел бы так долго смотреть в одно место без многолетней привычки к пестрой улице.
Если судить об источнике вдохновения, подозревать талант, то есть некоторую гарантию для внимания всякой публики, мы придем к отрицанию привычки. Таким образом, качественный уровень сочинителя во многом определяется той абстракцией нового, которую он предлагает. Конечно, не следует забывать о редких исключениях, чьи единичные находки обеспечили им прочное место в литературе. Произошло это, однако, потому, что введенные ими образы (белый кит, вампир, Франкенштейн) превратились в мифологическую абстракцию силами нарастающей разноголосой симпатии читателей. Устами Нагеля Кнут Гамсун утверждает, что великие суть утеха и порождение толпы, истинное же величие воздействует на власть, то есть модулирует действительность. Не разделяя ее в этом виде, я, однако, привожу эту точку зрения здесь.
4. Понимая, мы прежде всего стремимся заменить вещи ее действительный, воспринимаемый чувственно, контекст. Навык, востребованный в аналитической методологии исследования природы, теряет, однако, свою актуальность в случае продуктов (едино-)сознательного творчества. Так, например, удачная попытка объяснить в целом способ работы нового устройства больше расскажет об особенностях формы отдельной детали, чем самое тщательное ее эвристическое исследование. Это обстоятельство здорово оттеняет и без того сомнительные достоинства аналитической критики художественных произведений.
5. Негативно выстроенная критика- оксюморон, так как не может придерживаться логически единообразной последовательности, ведь такая однородность сделала бы ее очевидным нагромождением над простым отрицанием.
6. Многие люди рады поддерживать низкое качество в том, что не входит в круг их обязанностей и достижений ради успокоения эго. В этом автор различает один из источников дегенерации магистрального направления искусства.
7. Следует сказать, что жизнедеятельность последнего прямо связана с некоторым критическим количеством людей, способных судить о нем с позиций самого широкого, синтетического охвата явлений культуры общности, к которой принадлежат. А значит, совместное развитие отдельных направлений искусства, их взаимосвязь и, стало быть, эволюция[2] возможны только в условиях, благоприятных для такой критической массы общественности.
8. Дурная проза различие в героях и характерах низводит до разницы в аффектах,- множество последних лишь вернее отражает сиюминутную наполненность автора, «разделенного в себе». Иное, если герои захвачены общим настроением, а их различие определяется вариациями точек зрения, конфликтом реакций самотождественных существ.
9. Любовь (в том числе поклонение таланту) объективно выражается в развитой способности прощать, а значит великая любовь, преклонение большинства, это еще и то, что в избытке сообщает поводы для прощения, на всякий вкус.
10. Сарказм, ирония касаются объекта снаружи, тогда как благорасположенный юмор отличает движение внутри образа. Отсюда рождается представление о нелогичности юмора,- который любую цепь суждений лишает однозначности вывода[3]- поверхностности, то есть для каждой мысли констатирует разночтения, «параллельные» как в интеллектуальном, так и чувственном плане. Такое расширенное толкование юмора делает его важнейшим инструментом позитивной критики, воспитывающим нетривиальную способность отражать замысел и сюжет произведения на другие явления культуры.
11. Красота кажется безраздельной, а потому вечно голой. Тогда как неумение, глупость и искусственность выглядят таковыми «во всем», то есть допускают любые усложнения структуры и умножения. Произведение, лишенное ракурса, в котором оно казалось бы простым( на манер иной красоты), может казаться содержательным, но никогда красивым. Расхожее это впечатление обнаруживает особенность большинства, именно уверенность в том, что служение прекрасному состоит всего больше в его охранении (даже и единожды испытанного чувства) и не требует сложного личного развития, как другие навыки.
12. Хороший рассказ и роман решительно не одно и то же. Рассказ служит выражением идеи, тогда как в романе идея, прежде всего, сама служит автору- способом удержать свое внимание и читателя на значительном объеме текста, а потому выступает скорее скелетом, который, как известно, сокрыт в живом и подвижном человеке. Роман не может лишь выразить идею, ибо никакая идея не требует такого громадного количества слов, скорее он походит на поэтическое описание предмета, глубокое и, главное,- чувственное, за счет кажущейся пространности и обязательной иносказательности.
Автор малой прозы концентрируется на слове, раздвигая его возможности, точно определяет его положение в тексте. Впечатление подчас излишнее для романа, где, напротив, самостоятельность элементов так важно скрадывать. Решительный фокус на каждом слове и образе может разрушить единообразие всего замысла. Ведь даже если вообразить мысль, действительно требующую столь несметное количество отдельных образов, смешно надеяться, чтобы все они были восприняты также читателем[4], вероятие разночтений становится велико- как многосложное проще ломается. Здесь я отвлекаюсь от главного аргумента здравого смысла, именно отсутствия примеров таких грандиозных идей. Можно сказать, что идея романа выражается в модуляции фокуса на деталях.
13. Конец истории может венчать все повествование, а потому не только слишком часто обсуждается особо, но и сама практика эта превращается в пресуппозицию. Анализ произведения возможно сделать менее интуитивным если выделять устойчивые и неустойчивые, подобно равновесию( аналогия с которым отнюдь не поверхностна), концовки. Неустойчивой назовем концовку, содержание которой изменяется коренным образом при добавлении нового элемента, в целом уместного в имагинативном пространстве текста. Таковыми, например, являются всевозможные «чистые хэппи-энды»(можно добавить смерть героев, расторжение связи и т.д.), почему и служат известной необходимостью для многих людей неопределившихся, непоследовательных, робких по природе либо неуверенных в себе «временно». Трагическая- сравнительно более устойчивая концовка, когда без вмешательства сил посторонних ничего изменить уже нельзя. Вместе с тем, такая концовка удовлетворяет большим интеллектуальным запросам, потому еще великие произведения мировой культуры носят трагический оттенок. И, однако же, существует действительная устойчивость - окончания, органично связующего все произведение, место в тексте ему принадлежит лишь условно, как результат выбранного порядка чтения и внешней хронологии истории. Такое окончание апеллирует к замыслу всего произведения, а потому его не только бессильны пошатнуть случайные вымышленные факты, но и даже саму фантазию оно вполне направляет в совместное русло. О таком произведении говорят как об эпическом, имея в виду не особенность содержания, но замкнутость формы. С этих позиций ясно, почему самостоятельные рассуждения о концовке выказывают снижение статуса произведения.
( Примечания )
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
1. Причинная обусловленность вымышленных событий видна с единого ракурса, действительных – нет. Эко, например, предлагает условие популярности или даже «эпичности» произведения- привнесение хаотического элемента в классический сюжет.
Коллективное творчество не могло привести к последовательному результату в процессе развития сюжета былины, что само по себе стало аргументом в пользу исторического содержания старин.
2. Воля- основная функция в этике. Сложность в этике- преобладание выбора (вариативности – на примере былин) над субстанцией. Современная коммерческая тактика,- иллюзия элементарности, проникает в культуру, явления которой обусловлены стандартом сложности.
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
«Кэйчу, лучший в Китае колесник, сделал сам два колеса, каждое о пятидесяти спицах. Теперь предположим, что вы убрали втулку, что стягивает спицы. Что станет с колесом? И если бы так сделал Кэйчу- мог бы он называться колесных дел мастером тогда?» (Мумонкан)
Содержание понятия в коане не уточняется волей рассказчика, но существенно определяется контекстом. Таким образом удается сохранить ассоциацию с логикой- понятие употребляется единообразно. Проблематичное и неуловимое движение смысла обусловлено масштабным преобразованием контекста, а не понятия.
Естественный эффект коанов такого сорта ( например- «буйвол выходит из загородки», ibid)- тираж предмета, на котором акцентируется внимание, восстановление объема понятия за счет множества отражений его в переменчивом контексте.
Здесь я хотел остановиться на двух неаналитических соображениях, для понимания дзэн они бесполезны настолько, насколько бесполезен новый предмет, не меньше, но и не больше.
(Стоит отметить, что коан не расшатывает, а укрепляет, выясняет пресуппозиции, которые предстоит обойти в ходе медитации. Это импонирует мне особенно сильно так как напоминает приемы императивной философии. )
1. Мастерство-объективность-ум.
Мастерство уподобляет детали целому. Действительно, мысль о нем приходит в голову, когда рассматривают детали самостоятельными.
Мастерству придают натуральные черты и видят гуманистическим, так окружающие приобщаются к славе.
Объективность чаще всего понимают как неестественную узость области применения предмета.
Ум- определяется величиной периода времени, когда знают чего хотят, но только явно.
2. Конструкция вывода.
Логика и привычка преодолеваются дзэн именно в том, что касается их совместного продукта- немотивированных выводов. «Остановка мышления» скорее напоминает его замкнутость в некотором объеме, без выхода в заключения. Новые предметы и ассоциации входят в этот объем, а любой вывод практикующего дзэн необходим и ситуативен, этим объясняется его сила. Диалог важен для практики дзэн, поскольку легко позволяет выяснить его качество- ситуативные выводы в диалоге сонаправлены.
9 Comments | Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
предшествующие сообщения по этой теме
1. Полагая что-нибудь малым, смиряются с его множественностью.
2. Единственный стандарт ума провоцирует на сознательное наслаждение глупостью. Современникам это должно быть очевидно на примере «доминирования» научного мировоззрения, возбуждающего фантазию масс в сугубо противном направлении.
3. В понятийно- иерархическом представлении суждения, любое независимое качество дает новый угол зрения и становится в его вершину. Здравым смыслом называют стремление к унификации иерархической структуры суждения с умалением веса независимых качеств. Понятно, что безальтернативная форма суждения не может отвечать никакому внешнему качеству, например истинности.
4. Больший набор мнений либо чувств представляется выгодным для раскрытия чего-либо нового, если перед лицом этого нового может считаться базисом, так как полнее взаимодействует с неопределенностью, чем одно какое-то чувство либо мнение. Верно это и для острого «стремления к истине»( а также добродетели и т.д.), которое эффективно избегает непредсказуемых выводов, в том числе частных истин, и либо декретирует себя как результат (методологический исток косности), либо всякий раз находит его образ в законченном виде, то есть не стремится, а меняется от случая к случаю.
5. Любой мотив исключает поиск эффективного представления своих стремлений (как процесс в своей длительности). Поиск чужого мотива это то , что еще называют «серийной» моделью (искусственного) разума (строгая очередность ходов-перемещений по древу возможностей либо единственный оператор) в отличие от «параллельной» модели, когда действительность определяется совокупным вкладом многих сил и принципиально сложна для одного оператора. В таком поиске коренится солиптическое очарование детектива; невозможность «серийного» подхода, по мнению Эко, лишает современную войну статуса эффективного политического приема в условиях множественности центров власти.
6. Свободная воля,- это то, что выберет каждую тысячную поступка, не нарушив его объема и длительности, разобьет слово, или может позволить без счета отвечать равно вне привычки и посредства памяти. Свободная воля это объективация проблемы масштаба и чистая дифференцирующая функция в организованном мышлении.
7. Талантом (особенно гуманитарным) считают выражение интуиции в промежуточных знаках, означивание перекрестков. Счастливая универсальность такого знака развивается из проблемы его положения, а не содержания. Потому синкретизм отдельного образа никогда не становится причиной его популярности, и однако, любой видный образ многогранен. Критику предмета считают необходимым переложением его содержания в конвенциональную форму, то есть принадлежащей самому предмету, иначе он не может быть знакомым.
8. Все, чего не понимают, легко сочтут новым в существе. Это и понятно, ведь действительно новыми многие привыкают считать лишь собственные состояния, свое «я».
9. Стратегически и на уровне состояний дружба имеет микроскопический характер в сравнение с враждой, которая требует времени и самосознания. Ясно, что человек утомляется острым негативным впечатлением. Еще и потому, они не исключают друг друга. Под давлением нравственности это приводит к развитию надчеловеческих ресурсов, ценностей, интересов. Конечно, зависимость от масштаба имеет место и для других «изолирующих сущности» способов обобщения,- предоставленный себе, человек не так уж доверяет своей исторической перспективе, а потому склоняется к сингулярным моделям явлений. (см также вторую часть сообщения по ссылке)
10. Сингулярная и укорененная внутри убежденность различаются направлением. Из двух рассудительный человек выберет сингулярную для мотива и внутреннюю при оценке поступка, в том числе и особенно чужого.
11. Удаляясь хронологически от впечатления, ищут его согласия с общим умонастроением, но тем более отдают в этом себе отчет, чем разительнее противопоставляются ему, впечатляясь уже самим умонастроением.
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
Попытка объяснить эмоцию обнаруживает убеждение в неспособности человека меняться.
Не устаревает то, что не ждет.
(Устаревает тайна, устаревает клятва, а вот клад- тот не стареет, ведь ценится его безразличное могущество. Ветшает ожидание использования, расстраивается озабоченность эффектом. Утверждение принципиальной сложности, тезис ничто иное, как отрицание механического детерминизма.)
Творчество – это еще индивидуальный способ подчинить жизнь одной воле.
Психологическое явление без последствий- самообосновано.
(Разгадывая мир, важно быть уверенным выбором ракурса существования смысла. Например, красота не бесцельна, а замкнута, то есть включает многосторонние проекции действительного миропонимания. Вот почему, ее, строго говоря, нельзя найти, как подобрать, или привнести прежней в новое место.) Человек рядом с прекрасным, суть элемент в лике его красоты.
 
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
контекст в пределах журнала:
К критике философских систем
К различению в процессах роста и кооперации
Мы узнаем свой язык когда заново излагаем затертые истины. В попытке сформулировать мысли самостоятельно, сравнивают его с инертной массой языка общества. Это трюизм, ведь тело и общество – два берега, что неволят и направляют поток сознания. Неверно однако думать, будто сознание привязано к единственной позиции в восприятии мира. Напротив, вещь, которая мыслится, лишь после длительной тренировки может сохранять ясность и самостоятельность перед внутренним взором сколько-нибудь продолжительное время. Сознательность является общей среди людей чертой в негативном смысле, именно то, от чего каждый бежит по-своему.
Особенность современной культуры заостряет внимание на различие желания и веры. Пробуждение безотносительного желания, то есть желания без веры в возможность его удовлетворения- движущая причина в оформлении рекламно-информационного пространства и важнейшее условие конкуренции. С другой стороны, вера без признаков желания также знакома человечеству, потому как сама по себе оформляет строжайший эталон (постоянное сравнение без желания найти соответствие), лежащий в основе любой морали.* Мораль призвана отрицать сингулярные препятствия на пути ее выбора. Ведь если препятствие не имеет ее природы, то сужает область применения морали, подтачивая основу ее универсальности. Вопрос о методе преодоления препятствия превращается в самостоятельную проблему ценности морали как таковой. Итак, мораль нуждается в частном сознании затем, чтобы сохранить амбивалентность оценки необусловленных ею явлений.
Идеальное и материальное требуют известного простора, например, возможности видеть новое, чтобы судить о нем. Вместе с тем, леса философии разрослись достаточно, чтобы укрепиться и на враждебной в целом почве: в больнице, тюрьме, депрессии. Отсутствие выхода, стеснение действительных и кажущихся потребностей существенно влияют на философию. Религия, в своем роде,- философия нехватки.
Общественную динамику и борьбу отдельных лагерей часто можно объяснить как сопротивление «тем же людям», просто одни считают их, например, эпикурейцами, другие- пуританами и ошибочно подыскивают знакомых в лагере врага, что позволило бы борьбе разрешиться. Таким образом, вдохновитель борьбы и враг оказываются для общества различными людьми. Определить первого всегда будет мешать самомнение конфликтующих сторон, - ведь собственное чувство негодования, озарившую изнутри идею, трудно считать чем-то внешним, наносным, как трудно счастливые свои находки отдать автору прочитанной книги.
Конкурирующие системы представления мышления могут сдерживать развитие друг друга или даже приобретать особое качество, если эксплуатируют общие(близкие) склонности. Так,например, все самостоятельные философии, оформляющие высказывания в терминах истинности- неаддитивны.
Политика и наука- две поляризации философии- соответсвенно нормативная и методологическая. Рафинированный охват синтетического обобщения (императивной) философии представляет в политике самостоятельную организующую ценность. Этика выросла из анализа подобных ситуаций, именно когда актуальная проблема ценности, специфическая для философии, подменяется какой-то ценностью во всех ее практических измерениях. Возможно связать такую перемену с необходимостью заняться чем-то другим, то есть конфликтом. Этим объясняется направление усилий современной «этики» на выработку понятий анти-ценности, поиск помех здравому смыслу, равенству и т.д.
-----------------------------------------------------------------
* В одной из своих работ Эко вспоминает о приятеле, который сказал «Папа Иоанн, конечно, атеист. Только неверующий в Бога может до такой степени любить себе подобных.»
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
Очевидно, что с места личного роста кооперация в общество покажется умалением членов и конформизмом, тогда как группа часто отвергает человека, не умножая, а деля его самостоятельность на количество членов группы. Важно также, что группа нуждается в протоколе, то есть привычке на уровне индивида, а последовательное одиночество требует постоянного упражнения самостоятельности и даже живой выдумки, чтобы не быть подхваченным в одном из вихрей человеческой истории.
1. Лучшее, что может для тебя посторонний- это внушить уважение к себе.
2. Большее отдает близкий человек когда исчезает: пропадает, сообщая место, либо сливается с тобой для новых представлений о границах целого.
3. Смирение- единственное понятие, реализация которого неизменно действует против рамок индивидуальности. То есть в естественной длительности сознания (Бергсона) вообще не определяется рационально. (как не длятся согласные звуки)
4.Постигая окружающие предметы и явления, смирение повсюду обращается в двери, рациональными средствами поддерживая намерения интуиции.
5. Гипотеза равенства- простейший инструмент организации общества, неприемлемый в группе(особенно открытой внешним влияниям), где характер и количество связей очевидно зависят от физического расположения точки зрения (любая малая группа) или ответственный период наблюдения группы мал (операция). Христианство не может считать людей равными (себе и друг другу), ибо на практике внешнее отношение приводит к внешнему же сообщению,- в этом источник добродетели смирения.
6.Феноменология возможна только в присутствие механизма блокирующего обратное влияние на предмет. Обыкновенно таким инструментом служит гипотеза малого веса наблюдателя. Вот почему ни один социальный институт, ни одна общность феноменологией заниматься не могут, ведь обязательная для них трансмиссия опыта во многом определяет предмет.
7. Сколько-нибудь последовательную борьбу с привычкой невозможно вести только сознательно. Ведь ум собирается с интуицией только перед новым заключением.
Борьба- это то, что может объединить и сонаправить случаи.
8. Если прав Декарт, и все стихийное в нас, а также интуиция и вдохновение стремятся к лучшему, тогда как на представление лучшего можно повлиять рационально и даже определить его посредством упражнения ума, неудивительной кажется и однородность общества и небрежение логикой. Ведь самое лучшее люди пытаются искать, ну или хотя бы оберегать,- внутри, жадно вглядываясь в свою основу. Так они принуждают ее шарить по сторонам в поисках ценности, а потому иррациональные мотивы общества следуют из естественного усреднения межчеловеческой случайности и тем становятся крепче, что утверждаются осмысленным поведением.
1 Comment | Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
1.В рамках сознательной активности расширение Языка альтернативно его использованию. Вот почему пестрому сумасбродству теорий философии не вредят и самые явные отклонения у того или иного автора, если за счет этих сочинений происходит пополнение собственного багажа возможностей, развиваются средства Языка. Более того, обширная и разнородная коллекция может оттенить любой ваш недостаток.
Если же вам посчастливится встретить что-нибудь «особенно глубокое», хочется думать о патологических особенностях автора как о несущественных, ведь вы с ним во многом согласны, его мысль понукает озвучить ее по-своему, она естественно продолжается в ваш Язык и подсказывает еще более общее сходство. Впрочем, многим кажется необходимым унаследовать болезнь, дабы это сходство сделать полнее.
Со времен Зенона в защите кумиров люди привычно видят самостоятельное и выгодное качество. Занятие потому невозможное для всех сразу, что размер добычи зависит от общего числа кусков. Это и подобные соображения сыграли на руку развитию искусства в его современное состояние- не только обостряя конкуренцию, но и обеспечивая принципиальный спрос на существенно отличный талант.
2. Стоит различать теории с философическим содержанием(терминологией) от философской формы теории. При этом первые вносят путаницу в оформление предмета философии, поскольку всегда произвольное основание таких систем растворяется стремлением автора укоренить выводы в среде конвенциональных понятий. В узком смысле философской универсальности это значит, что ее следует связывать не с охватчивостью системы при заданной точке зрения, но с доминированием этой системы над выбором точки зрения.
3. Вредным заблуждением является попытка определять «потенциал теории» ретроспективно, через возможность аналитического и дедуктивного развития содержания теории. (достоинства числового ряда Вавилонян выводить из успехов современной алгебры и на этом же основании критиковать узелковые и прочие методики вычисления) Дело в том, что «высшие таксоны» (аутентичные основания) теории могут занимать подчиненную позицию в составе других систем. Тогда потенциал определяется не индивидуализацией, а генерализацией основных положений теории, в смысле рассмотрения возможных отношений объектов теории к самым различным системам и роли объектов теории в развитии этих систем.
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
Обыкновенно о совершенстве говорят в двух случаях: когда его еще нет, и когда его нет уже. Иногда можно услышать людей, которые верят в совершенство и потому избегают его, как поэт избегает написать «мягкий», вдохновившись чудесной мягкостью материала. А еще существует слово, кажется само по себе, и люди, которые передают кусочки мыслей других людей посредством этого слова, не вникая глубоко в содержание. Здесь я собираюсь говорить об авторах, кого рано или бесполезно классифицировать. Именно предлагаю беседу об условиях, быть может частных, но определенно условиях совершенства.
1.Широта мысли в первую очередь зависит от широты и разнообразия связанного с нею чувства. В научном творчестве это более касается выбора образа, в литературе же определяется характером отношения образов.
2.Творчество констатируют там, где хочется пересказать содержание иначе, когда предложенный способ вдруг оказывается простейшим. В этом смысле литературное произведение всегда содержит элемент неожиданности, которого нет в перечислении новых фактов или судеб, - их наличие мыслилось. Неожиданность, открытие, - это не субстанция нового, но догадка о новом.
3.В литературе нет места физическому уничтожению смысла или текста (Ср. - слова появляются, изменяются и забываются, но не изглаживаются из самого языка), а значит отсутствие некоторого качества вполне может стать самостоятельным атрибутом. Разница между отсутствием и отличием возможна только вне контекста литературы.
4.Обретенная красота подхватывает следствия и причины, пространство и время вкруг образа. Так например, красивейшая статуя содержит отметины резца и отражает почерк мастера. Фактура краски, материал холста, инструмент вместе с личными наклонностями художника- суть важнейшие элементы картины. Сочинитель редко находит слова, но много сообщает старым в тексте, то есть действует против аналитических свойств языка со всеобщими значениями слов. В этом смысле совершенство не может быть красивым.
5.Позиция автора –первая абстракция от содержания произведения. Такая абстракция необходима, так как явно проводит границу между произведением и автором, без которой текст, особенно малый, не мыслится самостоятельным.
6.Аутентичные слова, раскрытые темы, готовые сюжеты свидетельствуют не о свободе автора, но о том материале, который необходимо преодолеть для понимания писателя. В склонностях и качествах своего стеснения и скованности автор видит читателя и себя читателем.
7.С известной точки зрения текст представляется диалогом. Чтобы оправдать при этом его органичность и объем, автору необходимо занять неравную перед собой позицию, разделиться в себе на неравные части. Части равные лишены отношения, а значит и места в конечном, согласованном объеме текста. Вот почему ощущения от завершенного текста часто выглядят внушениями, выбор автора- императивом.
8. Дети кажутся очаровательными, а наивные жесты нежными уже потому, что взрослый человек различает символы там, где в детстве еще царствует свободное самовыражение. . Верно это и для опыта сочинителя: однажды, он может прочесть прежние достижения преисполненными чужих слов и мыслей, чужих и чуждых поэтической свободе самовыражения, и разувериться в самой возможности вырасти из них в самостоятельное существо.
9. Однако и добившись на миг предельного естества, автор сам рискует стать естеством, обогащенной трудами рудой тела с его заразительным постоянством, не склонного к самостоятельному открытию. Действительно,- свободный от суеты, от современника, от условностей обретенный язык, это язык уникальный и …навсегда непонятный между людьми.
10. Если метафора слабеет от двусмысленности, то прямое ее прочтение относится и к сокровенному автора, в смысле необходимого тождества обозначаемого и обозначающего.
Отождествляя в частностях автора с действительностью, метафора становится инструментом внутреннего анализа. В погоне за целостностью автор стремится к метафоре синтетического представления мира, это позволило бы найти сразу большую часть себя. Так искусство становится метафорой ремесла.
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
Позиция, допускающая общие суждения о внутреннем опыте, утратила оттенок новизны, то есть и большую часть симпатий, с развитием статистической социологии, игровых моделей поведения, умножением текстов школы трансперсональной психологии и прочая. Тем не менее, я рассчитываю извлечь некоторые выгоды из теоретической абстракции от частного(?) опыта смерти и даже предлагаю считать этот шаг необходимым методологическим фундаментом понимания феномена смерти.
Гипотетическую простейшую молекулу считают живой ввиду оформленного свойства сохранять информацию, воплощенного в способности к редупликации. Важно, что такая молекула «бессмертна», то есть ее возможная гибель никак не была запланирована и являлась продуктом случая. Пребывая в изоляции от воздействия перемен, она не могла испытывать направленного давления среды, - в стороне от условий развития, органическая молекула не обнаруживает важнейших свойств жизни. Известно, что тенденция сохранять некоторое состояние развивается с привлечением большого числа обратных связей, что вполне иллюстрируется успехом идей кибернетики. То есть, был востребован инструмент, позволяющий увеличить сечение обратной связи, способный аттестовать первую жизнь. Новым инструментом, счастливой находкой и основой приспособительной склонности, я считаю смерть. Отмечу, что появление отдельного «органа» с таким названием никак не изменило бы общую ситуацию, смерть является фактором и качественной переменой в отношении жизни со средой.
Идеальность, принципиальный характер смерти раскрывается в разнообразии форм гибели и ее программ, которые реализованы ныне живущими организмами. Мышь умирает на третий год при любом уходе, растения размножаются, в том числе вегетативно, но плоды определенно гибнут, как и конкретные экземпляры сомы, ничего подобного нет в животном мире. Смерть и ее модели предстают теоретическим обобщением приспособительной потенции жизни, а потому неудивительно накопленное тысячелетиями несходство организмов в этом отношении. Изменчивость, как дифференцирующая функция, логически направлена против установления генетического родства организмов, но может быть самостоятельно осмыслена как смерть.
Ясность поможет внести использование простейшей эволюционной схемы. Настоящий вариант предложен Поппером, как пример устранения недостатков в одностороннем понимании эволюции.
Существенно в нем предположение возможности обновления содержания проблемы посредством вклада от истории попыток ее разрешения. Так, например, это значит принципиальное разнообразие в будущих критериях отбора (для жизни -не только оставить потомство), проблемах (не только выжить), востребованность альтернативных решений. Поппер считает возможным объяснить происхождение сложных органов (наподобие глаза), а также избавиться от тавтологии (выживают наиболее приспособленные- выжил тот, кто выжил) с помощью схем, допускающих обратную связь. Однако эта схема приводит к неожиданным выводам, если предположить направленный и продолжительный отбор. Кажется, что решение не должно взаимодействовать с проблемой, чтобы не влиять на неё. А можно рассуждать иначе и придти к заключению, что сама суть адекватной проблемы состоит в сохранении ее значимости. Безусловно, это не отменяет модификаций проблемы, но может обеспечить магистральное развитие в духе ее некоторого качества. В эволюционном этапе истории жизни таким качеством является смерть.
Сейчас становится ясным культурное значение смерти, именно следствия понимания общественного устройства, согласного считать жизнь непрерывно развивающейся общностью. Известно, что такая смерть обнаруживает негативные черты аттестации жизни, но это лишь культурная форма видения общей приспособительной склонности всего живого.
Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
По-видимому, смысл манифестации в суждении составляет неявное отрицание значения a priori, как и возможности основания сугубо синтетической конструкции на базе манифестации.
a priori положение обладает универсальной значимостью, а значит включено и во внутреннюю сознательную динамику. Потребуется новый принцип, чтобы возвратить стабильность набору a priori, который, однако, изменил бы статус a priori, в свою очередь, требуя основания.
Следующий вопрос связан с границей выработки синтетических суждений. Из опыта, научения и памяти мы можем вывести известное единообразие мыслительной деятельности, что означает контроль участия a priori, отношения между a priori конструкциями. (неумножение числа a priori, чувство завершенности и меры в производстве новых понятий, отсутствие обратной связи между a priori и продуктом восприятия) Большая часть этих трудностей отпадает, если называть опытом локальное явление, в пределах которого a priori выступают границами для связанного суждения. (уместного, причастного)
До сих пор унификация и следственная критика («чистого разума») сознавалась как требование минимального набора фундаментальных a priori с огромным числом взаимных соприкосновений и всепроникающего участия в формировании суждения. Возможно сохранить критерий минимума с другой направленностью – множество конструкций a priori, слабо (вплоть до единообразия) пересекающихся между собою.
2 Comments | Post A Comment | Add to Memories | Tell a Friend | Link
|
|
|
|
|
